Собрав все свои вещи, Наруто уже собирался отправиться домой, но вместо того, чтобы надеть пальто, взять свой рабочий портфель и выйти, альфа грузно плюхнулся на стул, зарываясь пальцами в густые волосы. Что он сейчас чувствовал? Боль? Обиду? Злость? Зависть? Отчаянье? Горечь? Разочарование? Слишком много эмоций, особенно для человека, который последние пять лет так отчаянно с ними боролся, чтобы стать сильным и обуздать свою сущность, которая так и норовила выйти из-под контроля, когда тело и дух становились слабыми. Альфа считал, что он смог отгородиться от своей природы, что запах ни одной омеги больше не сможет вскружить ему голову, что его сердце больше не способно отчаянно биться в грудной клетке, трепеща от одних воспоминаний о человеке, пусть при всем при этом мир для него утратил привлекательность, а все краски вокруг потускнели, превратив его жизнь в бесконечное ничто, но он ошибся, ошибся и снова обжегся о собственное желание вновь почувствовать себя нужным.
Он чувствовал боль. Боль физическую и душевную. Боль, которая сжимала виски и тупо пульсировала в затылке, напоминая о количестве растраченной вчера энергетики, запасы которой нужно было стремительно восстановить, при этом не сломав внутренние барьеры. Боль, которая пронзала его сущность и сердце. Боль, от которой зверь внутри него заходился диким воем, мечась, сметаясь, пытаясь вырваться и быть рядом с тем, кого осязал как свою половинку, ту часть, раз соединившись с которой, он больше не мог её отпустить. Боль, от которой вечный двигатель давал сбой, замирая, тяжелея в груди, разбивая ребра изнутри и затихая в луже собственных кровавых слез. Глупо для альфы. Для самца. Для особи, которой не должно быть ведомо, что такое чувства, но это было так. Сердце, ощутив ответное биение, теперь отказывалось биться самостоятельно, отбрасывая все доводы разума и будучи полностью солидарным с сущностью. Слишком много боли. Даже для него, человека, который познал все возможные её виды. Как физические, так и душевные.
Он чувствовал обиду. Обиду на богов, которые прокляли его даром этой силы, и не только его, весь его клан, его потомков и тех, кто хотел быть рядом с ним. Обиду на тех, кто не хотел понимать, кто думал, что он сам избрал такой путь, кто считал его ошибкой природы, мифом, который ожил благодаря деяниям бесов. Обиду на такого непонятливого и упрямого омегу, который задевает своими чувствами те струны его души, которые уже давно либо огрубели, либо порвались, а он их исцеляет, восстанавливает, лечит своим теплом, заставляет их вновь вибрировать и чувствовать жизнь вокруг, при этом даже не понимая, что именно он делает. Обиду на себя самого, потому что он оказался настолько слаб, что уступил, поддался, свернул с намеченного пути, отрекся от клятвы, которую дал родителям, деду, дяде, другу, себе, и вновь вернулся к тому, с чего начал. Да, он изменился, стал более сдержанным, зрелым, осторожным, сильным, но это не избавило его от обиды, пожалуй, на весь мир, потому что, иногда, вот в такие вот моменты, он хотел быть обычным, прожить ту жизнь, которую проживают миллиарды, и просто быть счастливым со своим омегой.
Он чувствовал злость. Злость, в первую очередь, на себя, потому что он трус и слабак, потому что он предпочел бежать, не только сейчас, но и тогда, пять лет назад, он струсил, дал слабину и сбежал, при этом причинив боль самому дорогому человеку. Злость потому, что сейчас у него ничего не получалось: не получалось нормально поддержать друзей, не получалось завоевать доверие отца, не получалось дать матери надежду, не получалось поддержать брата, не получалось сказать своему омеге о своих чувствах. Злость потому, что это было его частью, его природой, одной из сторон его сущности, тем, что раньше помогало выплеснуть обиду и боль, потому, что сейчас ему хотелось сорваться, наплевать на пять лет упорных тренировок и позволить себе стать тем, кем он и должен быть. Злость потому, что он готов был пойти самым легким путем, готов поддаться и позволить своей сущности вырваться наружу, потому, что не готов признаться самому себе, что впервые за последние восемь лет ему хочется жить.
