- Нейджи… подожди… - сквозь всхлипы и стоны пробормотал Суйгетсу, сперва комкая в кулачках простынь, а после, осмелившись, робко прикасаясь к голове альфы и несильно сжимая его волосы. – Пожалуйста, подожди, - да, было приятно, даже более чем, он вообще не мог описать свои ощущения словами, разве что сказать, что это похоже на множество колких мурашек, которые начали свой путь по его телу с пальцев ног и постепенно заполонили его всего, превращаясь в тяжелые, горячие спирали, которые вот-вот должны были вспыхнуть.
- Прости, увлекся, - спешно пробормотал Нейджи, напоследок целуя острую тазовую косточку, а после вновь начиная осыпать тело блондина поцелуями, пока не добрался до алых, искусанных, влажных губ, которые он, не медля, захватил в плен головокружительного поцелуя.
Да, он, как альфа и мужчина, тоже хотел большего, чувствовал напряжение в паху, ощущал нетерпеливое подрагивание собственной плоти и усмирял порывы сущности, которая тянулась к своей половинке, но что-то его останавливало, что-то со стороны Ходзуки, будто тот и не сопротивлялся и в то же время что-то пытался ему донести. Он медленно разорвал поцелуй и уже хотел спросить, что случилось, как вмиг получил ответ на свой вопрос, так его и не задав. Получил, когда оказался опрокинутым на спину, и когда на его бедрах уверенно уселся омега.
Суйгетсу долго думал над тем, может ли он проявить инициативу, как альфа, и сделать то, что ему самому хотелось. Конечно же, в его желании не было ничего постыдного или непринятого, но все же он колебался, опасаясь реакции Нейджи. Пожалуй, он бы так и не решился проявить инициативу и продиктовать альфе свои условия, если бы не ментальные ощущения. Все это время они обменивались энергетикой, даже не прилагая к этому процессу особых усилий. Она сама соединялась и текла через них, их ментальные витки сплетались, как языки в поцелуе возлюбленных, а нити новых уз тонко вибрировали, отвечая на каждое прикосновение. Поэтому он решился. Потому, что он тоже хотел подарить любимому удовольствие.
Сказать честно, Нейджи был слегка растерян, потому что сперва он подумал, что блондин хочет ответить ему на ласку такой же, но после, когда он понял, то сдался прежде, чем смог воспротивиться, потому что сопротивляться подобному, особенно, если это не только чувствуешь, но и видишь, было просто невозможно.
- Боги… боги… боги… - шептал Суйгетсу, одной рукой придерживая член альфы у основания, а второй упираясь в постель. Поза, конечно, была не очень удобной, но омеге сейчас было на это плевать, потому что ощущение горячей, твердой, пульсирующей плоти, которая, раздвигая мягкие стеночки, постепенно заполняла его, было настолько ошеломляющим, что собственное возбуждение уже было болезненно-сладким и мучительно-томительным.
- Только мое имя… - приглушенно прохрипел Нейджи, принимая полусидящее положение после того, как блондин, полностью опустившись на его плоть, замер с закрытыми глазами и запрокинутой головой, жадными глотками хватая воздух. – Ты можешь шептать только мое имя, - положив руки Суйгетсу на талию, альфа медленно вскинул бедра, давая понять, что ему нравится, что он желает продолжения, что он разделяет все чувства и ощущения своего омеги, и ему ответили таким же движением навстречу, глубоко вдохнув, рвано выдохнув и на пике первой волны заполняющего удовольствия прошептав слова любви.
========== Глава 29. Часть 1. ==========
Медленно окинув комнату взглядом, Киба нарочито глубоко выдохнул, после чего присел на самый краешек нового, ещё обтянутого тонким целлофаном дивана – часы показывали только десять утра, а у него уже ноги подгибались от усталости, хотя эта усталость в какой-то мере была приятной. Что-то обдумав с полминуты, омега решил, что он все-таки может выделить в своем, необычайно плотном на сегодня графике немного времени, чтобы перевести дух, после чего завалился на спину, чувствуя, как под ним шуршит целлофан. Сейчас его внешний вид был слегка небрежным – потертые, подвернутые до колен джинсы, растянутая футболка, шлепанцы и бандана, но внутреннее состояние покоя и уверенности придавало шатену какого-то притягательного свечения, которое выражалось в легкой полуулыбке и мечтательно прикрытых глазах, что смягчило черты его, в последнее время заострившегося, лица и убрало из него печать тоски. Для самого Инудзуки все тоже было не совсем обычным, даже эта комната, которую он за последние два месяцы исходил вдоль и поперек, и блеклость которой так и не привлекла его внимания, воспринималась иначе, под другим углом, с иного ракурса, будто до этого он и вовсе ничего не видел сквозь пелену депрессии и апатии.
