Возможно, Пейн был не самой лучшей кандидатурой для искупления грехов, но в тот момент он ощущал себя значимым, впервые он оберегал, а не рушил, и, что самое главное, мог жить обычной жизнью. Встреча с Кибой, хотя тогда он даже не знал, как его зовут, перевернула его мир, внесла в его размеренный ритм жизни беспокойство и тревогу, пошатнула его новые принципы, и поэтому он медлил. Видел, что его Пара смотрит полными обожания глазами на другого, и вновь принимал это как наказание. Да, он действительно не винил омегу за то, что тот ошибся, он винил себя, потому что так и не смог раскрыться перед возлюбленным, и то, что он бывший корпусник – не оправдание.
Сперва приют, после учебка, а потом казармы и военная повинность – личность стерлась, он стал одним из, боевой единицей, у которой нет чувств и желаний. Возможно, он все-таки преувеличивал, но для него мир Корпуса был именно таким – жизнь по приказу, ответственность, долг, неукоснительность, честь, хотя, последнее в Корпусе было слишком скользким и растяжимым понятием, а после он понял, что значит любить. Любить безответно, в гордом одиночестве, в суете утекающих сквозь пальцы дней, и даже не знать, кто твой возлюбленный, только вспоминать его образ и запах. Он даже не стал вмешиваться тогда, когда Киба пришел именно к Пейну, посчитав, что он заслужил подобное наказание, но все же инстинкты взяли свое, и он последовал за омегой.
Ошибки… он наделал много ошибок прежде, чем смог доказать возлюбленному, что его намерения чисты, а чувства искренни, ведь об отношениях он знал только то, что они существуют, не более, довольствуясь мимолетными связями с не менее мимолетными партнерами. Но, в то же время, это было восхитительно: разговоры, поцелуи, объятия – все было по-настоящему. В ту ночь, когда он впервые нахально остался с Кибой, он не мог уснуть до самого утра, даже пошевелиться не решался, чтобы омега вдруг не перевернулся на другой бок, не убрал голову с его плеча, а руку с груди, тем самым лишив его так необходимого ему тепла. Тогда он впервые почувствовал себя на своем месте, рядом с тем, для кого билось его сердце. А дальше дни не превратились для него в серые будни, наоборот, они стали красочнее и ярче, и этой самой красоты и яркости им придавала улыбка его возлюбленного. Да, он все это чувствовал, но не мог об этом сказать своему омеге, потому что не знал как. Вот вроде бы и подобрал слова, а, как только начинал говорить, манеры корпусника брали свое, и он оставался грубым и неотесанным мужланом рядом со столь ранимым омегой, который старался быть сильным.
Он считал, что их первая ночь все изменит и сама все расставит на свои места, но чуда не произошло, и он подумал, что просто ещё не время. Болезнь возлюбленного, его переживания, в некоторые моменты отчаянье, а после и потеря ребёнка – все это отдавалось в его груди неимоверной болью, но он скрывал её от Кибы, намеренно, боясь причинить ещё больше боли, а, получается, зря. Только сейчас он понял, что их связь так и не установилась только по одной простой причине – они шли друг к другу, но разными путями, и упустили тот момент, когда разминулись и разошлись, после чего, только обернувшись, осознали свои ошибки.
Он чувствовал, что Киба подавлен, хотел пойти за ним, успокоить, утешить, сказать, что, нет, их узы Пары не оборваны, они просто заблокированы непониманием и страхами, но вновь-таки его что-то остановило. Да, он осознал свои ошибки, но снова повторял их, решив предоставить право выбора омеге.
Киба думал, что он проспал достаточно долго, потому что ему что-то снилось, причем тревожное и мутное, но, похоже, он всего лишь задремал минут на тридцать-сорок, не больше, потому что солнце до сих пор так полностью и не скрылось за горизонтом, слабо освещая спальню. Тело было влажным и липким, а ему самому жарко и душно, хотя он не мог сказать, что в комнате была настолько высокая температура. Пришлось стягивать одежду, но каждое движение почему-то давалось ему с трудом, руки казались ватными, голова тяжелой, а все суставы ломило и выкручивало так, будто ему было не двадцать три, а двести три. Комната кружилась перед глазами разноцветными пятнами, в горле пересохло, а испарина по всему телу проступила ещё сильнее. Инудзука уже было подумал, что он заболел или же это что-то нервное, из-за стресса, но, когда дело дошло до штанов, омега понял, что дело отнюдь не в болезни – у него началась течка, неожиданно, без привычной боли в животе или лихорадочного желания к спариванию, разве что томное тепло блуждало по телу, да сущность приглушенно ворчала внутри.
