Достаточно лево, для ее социального положения, настроенная преподавательница МГУ им. Ломоносова Н. И. Разуваева констатировала в своем спецкурсе, что к 1991–1992 годам «в массовом сознании рабочих стало более заметно противопоставление собственных интересов интересам государственным. Получило распространение мнение, что старые и новые государственные структуры работают лишь на себя, усилился поиск классовых врагов, классовое противостояние. Это было напрямую связано с социальной неустроенностью рабочего человека.
Налицо ситуация, когда на повестку дня России острее, чем прежде, встал рабочий вопрос» [цит. по: 233, с. 245].
Но страхи врагов пролетариата оказались столь же безосновательны, как и надежды его друзей…
Великая экономическая катастрофа 1990-х годов нанесла по рабочему движению перестроечных лет смертельный удар.
Требования отставки Горбачева, введения «парламентской демократии» и «свободного рынка» были удовлетворены — но до какой степени реальные «демократия» и «рынок» оказались непохожи на воображаемые! Один современный западный марксист заметил, что разочарование народа в прошлых революциях (Великой Французской, Октябрьской и др.) происходило оттого, что они не реализовали того, чего ждали от них трудящиеся массы — Великая Французская революция не ввела строй свободы, равенства и братства, а Октябрьская революция не установила советскую власть и социализм. Антикоммунистические и бархатные «революции» 1989–1991 годов осуществили то, чего от них хотели — создали «рыночную экономику» и «парламентскую демократию», — и именно поэтому народ в них разочаровался. Реальные «рынок» и «демократия» не имели ничего общего с иллюзорными представлениями о них. Общественные низы, разочаровавшись в «коммунизме», почти сразу вынуждены были разочароваться и в «демократии». Два подобных разочарования подряд не могли не породить апатию и безнадежность, абсолютное неверие в возможность изменить мир.
«Шоковая терапия», т. е. чудовищная инфляция 1992–1993 годов, повлекшая грандиозное падение жизненного уровня, оказала на трудящихся не революционизирующее, а парализующее воздействие. Вот что пишет об этом относительно левый социал-демократ Борис Кагарлицкий:
«Освобождение цен в январе 1992 г., стремительное падение жизненного уровня и резкое изменение условий жизни привели к совершенно не тем результатам, на какие надеялись лидеры неокоммунистов. „Шоковая терапия“ парализовала волю и сознание людей. На несколько месяцев нормальному работнику вообще стало не до политики. Всех волновало только одно: как выжить?… Советский человек, совершенно не приученный жить в условиях рынка, оказался брошен в неуправляемую стихию. Не понимая, что творится вокруг, каждый пытался выплыть в одиночку.
Неокоммунистические (на самом деле — КПССовские по происхождению и буржуазные, крайне правые, а некоторые из них даже фашистские по своему политическому характеру. — В. Б.) организации не желали с этим считаться. Каждые две или три недели они проводили очередной митинг… На митингах было много людей: по сравнению с „доавгустовским“ периодом движение заметно выросло. Но вскоре рост прекратился. Митинги становились как бы ритуальным сбором одних и тех же товарищей.
Не менее характерно, что на улицах сначала почти не было людей средних лет. Власти утверждали, что протестуют только пенсионеры. Это было ложью. На улицы выходило немало молодежи… Но люди среднего возраста, обремененные семьей, необходимостью кормить и одевать детей, пытавшиеся сохранить работу, и хоть как-то поддерживать привычный образ жизни, на митинги не ходили» [250, с. 182].
В условиях экономического краха, неработающих предприятий, неоплачиваемых отпусков и чудовищной инфляции, пролетарии не столько эксплуатировались как
Но именно сравнив «Трудовую Россию» 1992–1993 гг., т. е. периода, когда она была массовым движением и пыталась бороться за власть, с санкюлотским движением 1792–1795 гг., можно убедиться, что самостоятельного производителя добуржуазных и раннебуржуазных времен отделяла от пресловутого «среднего класса» эпохи позднего капитализма огромная пропасть.
