«Мы наблюдали пациентку, которая тридцать пять лет содержалась в клинике Бургхёльцли. Десятилетиями она лежала в постели, никогда не разговаривала и ни на что не реагировала. Ее голова всегда была опущена, спина согнута, а колени слегка подтянуты. Она постоянно совершала руками странные трущие движения, так что с годами у нее на ладонях образовались мозоли. Большой и указательный пальцы правой руки она держала сведенными вместе, как при шитье. После ее смерти я пытался узнать, кем она была прежде. Но никто из персонала клиники никогда не видел ее вне постели. Только один пожилой санитар припомнил, что видел ее сидящей в той же самой позе, в которой она теперь лежала в постели. В те дни она производила быстрые скользящие движения руками через правое колено и утверждала, что „шьет туфли“, а позднее — „лакированные туфли“. Со временем движения становились все более ограниченными, и в конце концов остались только трущие движения и сведенные вместе большой и указательный пальцы. Я изучал архивы клиники, но тщетно — они не содержали никаких сведений о прежней жизни пациентки. Когда на похороны приехал ее семидесятилетний брат, я попросил его припомнить, что послужило причиной болезни его родственницы. Он рассказал мне, что у нее был роман, который по разным причинам не привел к браку, и девушка приняла это так близко к сердцу, что впала в меланхолию. Я спросил, кем был ее возлюбленный; оказалось — сапожником.
Если мы не собираемся истолковывать это как простое совпадение, то вынуждены будем признать, что пациентка хранила образ возлюбленного в своем сердце в течение тридцати пяти лет» [763, с. 187–188].
«…пациенткой является кухарка, 32 лет. Никакой наследственной предрасположенности у нее не выявлено, всегда была очень трудолюбивой и добросовестной, случаев эксцентричного поведения или чего-то подобного прежде не отмечалось. Совсем недавно она познакомилась с молодым человеком, который собирался на ней жениться. С этого времени в ее поведении появились некоторые странности. Она постоянно говорила о том, что он недостаточно сильно ее любит, часто бывала не в духе, мрачнела и подолгу сидела, о чем-то задумавшись. Однажды она „украсила“ свою праздничную шляпку ужасно вульгарными красными и зелеными перьями, в другой раз купила пенсне, чтобы надевать его, отправляясь на прогулку со своим женихом. Как-то раз ей внезапно показалось, что у нее не в порядке с зубами. Эта идея не давала ей покоя, и она решила обзавестись вставной челюстью, в чем не было никакой необходимости. Женщина удалила себе все зубы под анестезией. На следующую ночь она внезапно испытала приступ сильного страха. Она стонала и кричала, что проклята навек, так как совершила большой грех: ей не следовало удалять свои зубы. Она должна молиться, чтобы Бог отпустил ее грех. Друзья пытались развеять ее страхи, убедить, что удаление зубов в действительности не является грехом, но у них ничего не вышло. На рассвете она стала несколько спокойнее и затем работала в течение всего дня. На следующую ночь приступы повторились. Когда меня пригласили на консультацию, я нашел пациентку довольно спокойной, с отсутствующим выражением лица. Я беседовал с ней о перенесенной операции, и она уверяла меня, что нет ничего ужасного в том, что у нее нет зубов, но все же это было большим грехом, и с этой позиции, несмотря на все уговоры, ее нельзя было сдвинуть. Она постоянно повторяла горестным, патетическим тоном: „Я не должна была позволять удалять мне зубы, да, да, это было большим грехом, и Бог не простит меня никогда“. Она производила впечатление настоящей сумасшедшей. Через несколько дней состояние пациентки ухудшилось, и ее пришлось поместить в клинику. Приступы тревоги не прекращались; это переросло в расстройство, растянувшееся на месяцы.
