- Ты глупая, - смеется она. – Не вмешиваться в дела людей – это закон.
Минэль служит богу власти, и считает, что власть всегда права. А я считаю, что власть права до тех пор, пока кому-то не хватит смелости бросить ей вызов.
- Забудь свою вздорную мысль, и никогда ее не повторяй, - советует она серьезно. – Не гневи богов, подруга.
Солнце спускается, заросли заполняются тенями. На поляне разводят костры. Люди в плясках похожи на верхушки тонких деревьев, которые тревожно мотает ветер. Длинные цветные рубахи становятся серыми в сумерках. Люди в плясовом трансе забывают себя. Далеко по лесу летят звуки бубнов и колокольчиков, выкрики песен и заклинаний. Все пьяны, кроме маленьких детей, жреца и Эноль в обличии воина. Жрец единственный, кто не участвует веселье. Он стоит меж двух алтарей, его голова под покрывалом, лицо невидимо в тени. Его большие руки перекрещены на груди. В одной руке он держит обоюдоострый нож, в другой – букет лесных цветов. Его босые ноги теряются в маленьком пятне невытоптанной травы. От жесткого мяса у него разболелся зуб. Он думает, что у Эноль дивный топор, и хочет себе такой же. Борода Эноль кажется ему более мужественной, чем его собственная, и ей он тоже немного завидует. Он не разделяет трепетного ликования людей, и хочет, чтобы все поскорее закончилось. В хижине у него есть шалфей, и отваром можно утихомирить больной зуб. С покрывалом на голове он напоминает себе старушку.
- Жрец не чтит богов, - говорит Минэль сурово. – Не чтит традиции. Он оскорбляет лицемерием и людей, и богов, и нас.
Он получил мантию от отца, но служение Надмирью – не его призвание. Или он просто пока не готов сродниться с этим поприщем.
- Он еще молод, - отвечаю я. – Еще не осознает свою важность.
Минэль чихает, едва не выронив меня.
- У тебя летит шерсть, - ворчит она. – И я никак не могу понять твоей любви к людям. Они такие грязные, грубые, примитивные. От них плохо пахнет, и у большинства из них противный голос.
Я взбираюсь по ее рубахе, и усаживаюсь на плечо.
- Они так быстро умирают, то и дело болеют, - продолжает она. – Им постоянно то холодно, то жарко. Они то уставши, то голодны, то хотят чужую жену или чужого мужа. Они любят эти глупые вещи – амулеты, бусы, тотемы, шнурки и ремешки. Почему они считают, что богам есть дело до этих бестолковых атрибутов?
Я трусь головой о ее острый подбородок с натянутой тонкой кожей, и она кривится, отплевываясь от моей летящей шерсти.
- Тебе нельзя выходить в Мир, - говорю я дружелюбно. – Ты брюзжишь, как настоящая человеческая старуха.
- А ты мурлычешь, как настоящая кошка.
Наверху, в плешах крон, появляются звезды. Они еще бледные, но становятся ярче с каждым кругом хоровода. Ветер совсем стих, ветви недвижимы. Песни, крики, бубны и колокольчики набирают мощь и напор, они точно раскручиваются, накаляются, ускоряются, рвутся… и вдруг резко смолкают, словно верхушку свечи срезает раскаленный клинок. Это жрец поднял вверх руки, подав сигнал. Люди пятятся к краям поляны, не отворачивая лиц от алтарей, одна лишь девица в венке остается в центре. Она смотрит на жреца со счастливым ожиданием, будто он принес ей самый желанный подарок. Его могучий голос громом разносится над лесом, вспугивая ночных птиц. Он обращается к богу леса – главному богу для этой деревни, и Эноль склоняет голову, слушая слова с пиететом и глубокой любовью. Он обращается к богине праздника, и я довольно улыбаюсь своей кошачьей мордочкой. Моя сестрица, сущность песни, перекинулась из шершня в светлячка, и вьется близ венка девицы. Минэль, в общем-то лишняя здесь, скучает под старой липой. Девица плачет, но это от восторга, а не от горя. Жрец жестом велит ей встать перед ним, и единственным взмахом вскрывает ей горло. Кровь выглядит черной, пламя костров оставляет отблески в ней. Люди кричат и воют в экстазе, они хлопают, топают, бьют в бубны, стучат палками по столам и лавкам. Лицо жреца невидимо, но я знаю, что он морщится и скрипит зубами. Он берет с алтаря моей госпожи кувшин с вином, подставляет его под черные струи. Кровь и вино смешиваются в зелье, полном жизни, силы, продолжения, обещания. Новым взмахом жрец окатывает зельем алтари, бросает кувшин где-то рядом с жертвенным телом, и твердым шагом покидает поляну. Изможденные в плясках люди рассаживаются за столы, с аппетитом налегают на остатки яств. Бодро звучат разговоры, смех, шутки, споры. Кто-то запальчиво предлагает кому-то побороться на руках. Только сын старосты тих и беззадорен. Он украдкой поглядывает на мертвую девицу и подергивает плечами, точно в легком ознобе. Минэль сидит за столом со всеми, вкушает жареного глухаря. Я спрыгиваю с ее колен в измятую, истертую траву, и убегаю в заросли.
