Я слышу зов госпожи, и взмываю ввысь. Скольжу меж подруг и сестер, скольжу внутри них. Пронзая слой сущностей, я попадаю в слой света – в луч богини. Он красно-оранжевый, свет праздника и удовольствия. Надмирье для меня состоит из моей госпожи. Я перемешиваюсь с ее сиянием, с этой красно-оранжевой далью без горизонтов, и теперь я – единое целое с ней. В Межмирье клубятся сущности, в Мире течет время, а я – в объятиях богини, и для меня нет ничего другого. Мы с ней заполняем вселенную, мы заполняем муравья, сидящего на листе подорожника. Мы заполняем сны жреца и слезы сына старосты. Мы заполняем бесконечность времен и пространств, бесконечность циклов, начал и концов. Мне никогда не быть такой большой, как когда я в растворе с госпожой. Теперь все, что знаю я, знает она. Я слышу звон масс крошечных колокольчиков. Это она говорит со мной.
Я бегу вдоль реки, вдоль извилистого невысокого бережка, по мягким кочкам. Трава здесь густая, сочная и хрусткая, небо открытое, не забитое кронами. Я в обличии мальчишки. Вместо белой шерсти у меня белые волосы, вместо когтистых лапок – грязные босые ноги. На мне короткие штаны и длинная рубаха – все как у людей. Вода в реке теплая, я это заранее знаю, и впрыгиваю в нее с разбегу. Брызги летят стеной, солнце в них играет, блеск слепит глаза. Я скачу по песчаному дну, шлепаю ладонями по воде, брызги летят, солнце играет. Как же хорошо! Как же богат и сочен Мир!
- Да-да, забавляйся, юнец, - слышу мрачный голос за спиной. – Веселись, пока весело.
Я поворачиваюсь, и вижу жреца в зарослях рогоза. Он примял себе пятачок, и сидит на нем, заметный с воды, но незаметный с берега. У него закатанные рукава, и клейма, опоясывающие предплечья, очень ярки при дневном свете.
- Здравствуй, жрец, - говорю ему дружелюбно, и широко улыбаюсь.
Я вся мокрая, даже волосы. Иду к нему ближе, и мальки кидаются от меня врассыпную.
- Здравствуй, юнец, - отвечает он так же мрачно. – Ты из какой деревни?
Я машу рукой вверх по течению реки. С деревнями в низовье у них давняя вражда.
- Из речников? – уточняет он заинтересованно.
Я киваю, и продолжаю улыбаться. У него лицо грубое, неласковое, невеселое, но мне все равно нравится.
- Значит, умеешь лодки строить? – спрашивает. – Или не научился еще?
Уметь – не умею, и даже не пробовала, но знаю, как это делается.
- Зачем тебе? – я поддеваю песок дна, и вокруг ног становится мутно.
Я знаю, зачем ему. Жители его деревни уже почувствовали гнев леса, и гневаются на него за неудачный ритуал. Два человека отравились ягодами, которые прежде были съедобными, один заблудился и сгинул, охотники терпят неудачи. Жрец не сможет ничего исправить, и людское негодование будет расти. В конце концов они пригласят другого жреца из дружественной деревни, который в ритуале Укоренения принесет его в жертву. Он не верит, что принесенные в жертву становятся духами, и не хочет умирать. Он хочет бежать из деревни, но путь через восставший лес тоже грозит ему смертью.
- Это мое дело, зачем, - рубит он недобро. – А твое дело – сказать, можешь помочь или нет.
Я улыбаюсь, поддеваю песок и отвечаю легко:
- Могу.
Его лицо чуть смягчается. Насупленные брови расслабляются, а в глазах возникает надежда.
- Как зовут-то тебя? – спрашивает он мирно. – Я Хальданар. Не зови меня жрецом.
Он расправляет рукава, скрывая клейма.
Я улыбаюсь, и никак не могу перестать. Вода такая теплая, а солнце такое лучистое. И стрекозы с васильковыми крыльями вьются вокруг.
- Я Лат, - отвечаю привычно. – Можно сделать лодку из бересты и еловых веток. Это несложно, если с умом к делу подойти.
Я важничаю, не имея ни навыка, ни опыта, а жрец бодрится от моих слов, но сразу сникает. Я слышу его мысль, и тоже сникаю. Лес не позволит ему заготовить бересту, ветки, корни и смолу. Лес не подпустит его к своим деревьям.
- А своей лодки у тебя нет? – спрашивает он понуро, глядя в сторону.
Я могла бы украсть. Дело-то нехитрое – лодку от кола отвязать. Но если поймают, стыдно будет.
- Есть своя, - отвечаю солидно.
Жрец вскидывается на меня, как на спасителя.
- Что возьмешь за переправу?
Я совсем раздуваюсь от своей весомости.
- Тебе только на тот берег? – уточняю с толком.
Он пожимает негордыми плечами.
- Ты ж далеко не поплывешь, - молвит печально. – Эх, была б у меня своя лодка, я бы вниз по реке поплыл, может даже до моря.
Никто из его деревни не бывал у моря, и никто из их предков. Эти люди не кочуют. Вот степные племена за горами – те да.
- Отважился бы? – спрашиваю недоверчиво, с усмешкой.
Он встает рывком, и становится таким высоким и видным, что я жалею о своем невнушительном детском облике.
- Эй, юнец, - обращается грозно. – Помогаешь – помогай. Не помогаешь – не помогай. А дерзить не смей, понял?
Я киваю.
- Так что скажешь? – он шагает вперед и заходит в воду, гоня от себя круги.
Я тоже делаю шаг вперед, и наши круги встречаются.
- Завтра будет лодка, - заявляю твердо. – Жди здесь на рассвете.
Он сомневается во мне, но надеется. Вид у него суровый – сомнения и надежды прячет.
- Какая плата? – спрашивает негромко.
Я не могу ничего придумать, и улыбаюсь весело:
