Наверное, да.
Я говорил искренне, и это убедило жену. Но разве я не слышал внутренний голос, докучливый голос, который, пока Аннелизе ласково прикасалась ко мне, умолял вышвырнуть Макса из дома и домыть посуду?
— Делай, что считаешь должным, Сэлинджер. Но возвращайся ко мне. Возвращайся к нам.
— Поедем на моей. — Командир Крюн показал на внедорожник Лесного корпуса.
— Макс, — сказал я, — если ты хочешь извиниться, я твои извинения принимаю. И знай: мне очень жаль, что я сунул нос в твои дела. Это было ошибкой. Но я не намереваюсь обсуждать с тобой что-либо касательно бойни. Я обещал жене, что забуду об этой истории, о’кей? Дело прошлое.
Неужели?
Тогда почему у меня так забилось сердце? Почему мне так не терпелось сесть во внедорожник и выслушать то, что Макс имел мне сказать?
Десять букв: «наваждение».
Макс пнул сугроб, покачал головой:
— Я набросился на тебя с кулаками, потому что понял: ты увяз в этой истории с Блеттербахом по уши. И раз уж дошло до обещания Аннелизе, значит дело обстоит еще хуже, чем я боялся. Не ври мне, Сэлинджер. У тебя все на лице написано.
Каждое его слово попадало прямо в точку.
В глубине души я по-прежнему горел желанием разузнать побольше о резне на Блеттербахе. Рано или поздно я бы снова начал копать, расследовать, задавать вопросы.
И что бы сделалось тогда с моей семьей?
Уступил ли я в эту минуту?
Нет.
Я продолжал лгать самому себе.
— Ты ошибаешься.
— Не пори чушь, Сэлинджер. Ты этого ждешь, на это надеешься. Что я тебе предоставлю новые сведения, слухи, подсказки. — Макс подошел ко мне, ткнул в меня пальцем. — И я собираюсь это сделать. Я покажу тебе столько тупиков, что у тебя раз и навсегда пройдет охота кончить, как Гюнтер. — Он вздохнул. — Или как я.
— Я обещал, Макс.
Слабое сопротивление. Докучливый голос стал приглушенным. Далеким. Почти плачущим.
— Поехали со мной: будь уверен, ты не нарушишь его, это твое обещание.
Я повернулся к широким окнам гостиной. Поднял руку, помахал Аннелизе, чей силуэт вырисовывался против света. Она тоже помахала мне. Потом исчезла.
— Зачем ты это делаешь? — спросил я еле слышно.
— Хочу избавить тебя от тридцати лет терзаний, Сэлинджер.
Движения почти не было, пара джипов да черный «мерседес», ехавший нам навстречу. Мы миновали Вельшбоден, и на перекрестке Макс на своем внедорожнике свернул на грунтовку, петлявшую между деревьями.
Мы подъехали к дому Крюнов около двух часов дня.
— Добро пожаловать на землю моих предков.
— Это здесь ты рос?
— Верена рассказала тебе?
— Она мне кое-что поведала про твое детство. Про фрау Крюн.
— Я называл ее Оми, бабушка. Она была непреклонная, но также справедливая, а главное, очень сильная. Мы жили бедно, и, чтобы я не чувствовал унижения, Оми перед всеми держала себя гордо. Вдова растит сироту. В деревне ее гордость принимали за высокомерие. Трудно было распознать, что под этакой манерой кроется что-то другое. Гибель деда разбила ей сердце, но то, что от него оставалось, было исполнено любви. У нее было огромное сердце, у моей Оми. — Макс одарил меня улыбкой. — Входи.
Дом Крюнов был типичной для этих гор постройкой, под черепичной крышей, которая нуждалась в починке. Под свесом крыши виднелись остатки гнезд, какие весной вили ласточки. Искривленная яблоня с перекрученным стволом склонялась над передней дверью, которая заскрипела, когда Макс стал ее открывать.
Внутри царил полумрак.
— Здесь нет электричества, — пояснил Макс, зажигая керосиновую лампу. — Есть генератор, но я его приберегаю на крайний случай. Если хочешь, сварю кофе.
При свете дом казался не таким зловещим. На каминной полке стояла фотография, вся в пятнах сырости.
— Маленький Макс и фрау Крюн, — сказал Макс, пока заваривал мокко. — Располагайся.
Кроме стола и пары стульев, в комнате, Stube — так называли в Альто-Адидже громадные, многофункциональные помещения (кухня, спальня, гостиная, все вокруг изразцовой печи, которая и давала имя комнате: самая настоящая Stube), — находилось два металлических картотечных шкафа.
Командир Крюн перехватил мой взгляд.
— Тридцать лет расследования. Перекрестные свидетельские показания. Собранные доказательства. Ложные следы. Возможные подозреваемые. Тридцать лет трудов, обратившихся в ничто. Тридцать выброшенных лет.
— Большущий пирог с начинкой из воздуха.
Макс поднял бровь.
— Ты говорил с Луисом?
— Его манеру ни с чем не спутаешь.
— Но вот что даже Луис не осмеливается сказать: жертвы Блеттербаха — не только Курт, Эви и Маркус. Это и Гюнтер, и Ханнес. Верена. Бригитта. Манфред. Вернер. И я.
Я глядел на огонь в камине. Следил, как искры, которые Клара называла «чертенятами», взвиваются вверх и гаснут на стенах, почерневших за долгие годы от дыма и пламени.
Макс вздохнул:
— Я закрывал глаза и слышал голос Курта. Или как Эви ходит по комнате, или как смеется Маркус. А когда открывал глаза, видел их. Они укоряли меня. Говорили: ты остался в живых.
Меня пробрала дрожь.
Я закурил сигарету.
