1-й Заложник. Нет, господа, каковы иезуиты эти большевики! Ведь они хотят, чтобы мы собственными руками отправили наших товарищей на расстрел!
2-й Заложник. Я предлагаю, господа, игнорировать это возмутительное распоряжение. Надеюсь, никто не захочет замарать себя сотрудничеством с этими скифами в кожаных галифе.
3-й Заложник. Так-то оно так, да только если мы не откликнемся на их «пролетарскую чуткость», они самосильно отберут пять душ смертников и ad padres, и все дела. Надо было бы их как-нибудь провести…
1-й Заложник. Эту сволочь не проведешь. А впрочем, на всё воля Божья, тем более что так и так смерти не миновать.
2-й Заложник. Бог-то Бог, да сам не будь плох.
3-й Заложник. Что вы имеете в виду?
2-й Заложник. А может быть, нам как раз следует потрафить большевикам? Ведь этот людоед с банным веником вполне способен ткнуть пальцем в религиозного философа Полуэктова, красу и гордость русской церкви, или в рюриковича Чемоданова, или в полковника Вульфа, нашего ведущего специалиста в области военно-транспортных перевозок, или в поэта Иванова-Степнова, который известен на всю несчастную нашу Русь. И вот этот мужлан предоставляет нам, в сущности, возможность спасти от большевистской пули тех наших соотечественников, от которых непосредственно зависит слава и процветание России, – так неужели мы не поможем дикарю поневоле сохранить для будущего цвет нации и страны?! Ведь большевики, господа, как пришли, так и уйдут, а Россия – это, милые, навсегда!
1-й Заложник. Все это, конечно, расчудесно и в высшей степени благородно, но на деле-то как прикажете поступить?
2-й Заложник. Ничего другого не остается, как выкликнуть охотников, которые по доброй воле пойдут на смерть. И вот, чтобы не оказаться в фальшивом положении, для почина – записывайте меня первым, я жизнью не дорожу, у меня третьего дня жена сбежала средь бела дня.
Вслед за несчастным мужем еще несколько арестантов вызвались умереть, преимущественно из гимназистов и юнкеров, которые в один голос заявили, что все равно не уживутся с большевиками, и после довольно продолжительного обсуждения смертный список сложился так: несчастный муж, один гимназист атеистических убеждений, один юнкер, один почтовый чиновник, бредивший суицидом, наконец, известный городской пьяница из низов, арестованный по ошибке, за цилиндр, который он напялил на себя, будучи подшофе.
Мымриков с Петергазом, ровно через полчаса вернувшиеся в тюрьму, по очереди прочли список и оба сделали озлобленные глаза.
Мымриков. Да это же форменный саботаж! Ты погляди, товарищ Петергаз, кого они сюда позаписали, – одна шпана!
Петергаз. Мало того, что эта отъявленная сволочь устроила разруху в молодой республике, они еще намылились сорвать нам воспитательную работу среди пролетариата и бедноты!
Мымриков. Ну это они умоются! С другой стороны, чести надо приписать, что мы с тобой сходу разгадали вылазку классового врага.
С этими словами он скомкал список, бросил его на пол и растоптал.
В просторном особняке работы самого Шехтеля, реквизированном у купца первой гильдии Пересветова, в танцевальной зале, за столом, накрытом красным сукном, восседали Мымриков с Петергазом, а перед ними стояли навытяжку живые экспонаты, накануне отобранные для музея непосредственно товарищами из ревкома, губпросвета и губчека. Тут были священник о. Восторгов, двоюродный брат знаменитого архипастыря, полковник Вульф, тот самый ведущий специалист в области военно-транспортных перевозок, фабрикант Сидоров, поэт Иванов-Степной – этот, собственно, в связи с тем, что у него было имение где-то под Ярославлем, и нетитулованный рюрикович Чемоданов, почему-то с пулеметной лентой через плечо. Для вящего колорита эту компанию разбавили женским полом, с которым вышла некоторая заминка, так как в губернской тюрьме содержались одни спекулянтки и публичные девки, но, в конце концов, вопрос разрешился тем, что для музея отобрали одну немолодую проститутку, состоявшую в партии кадетов, а среди спекулянток случайно обнаружилась потомственная дворяночка, торговавшая на базаре шелковыми носовыми платками, вдова земского статистика Выездного, – этого еще когда утопили в выгребной яме за возмутительные слова. Все семеро слушали своих притеснителей с ужасом.
