Танцевальная зала в особняке купца Пересветова была поделена на две примерно равные части натуральным деревянным забором с просверленными в нем многочисленными дырочками на уровне человеческих глаз и калиткой, которая для верности запиралась на висячий замок, крючок, щеколдочку и засов. По ту сторону забора, уже исписанного снаружи гадостями общенационального образца, было устроено что-то вроде великосветской гостиной, идею которой, впрочем, нарушал кабинетный стол, уставленный лабораторной посудой, и бордельное канапе.
Вдоль забора расхаживали туда-сюда Мымриков с Петергазом, оба озабоченные, невыспавшиеся и одетые кое-как.
Мымриков. Неприятность вчерась получилась – я прямо буду говорить: контрреволюционного звучания неприятность – другого слова не подберешь.
Петергаз. Что такое?
Мымриков. Да вот эта недорезанная интеллигенция вчерась говорит на нашего геройского балтийца: «Помилуйте, – говорит, – это хулиган какой-то, а не лакей».
Петергаз. Да хрен с ними, ей-богу! Мы их сюда не на блины позвали, а чтобы выставить на позор.
Мымриков. Так-то оно так, да только наш балтиец взаправду крут. Стрелять пока не стреляет, но полковнику таки надавал по шее из-за какого-то пустяка. Короче говоря, пришлось дать ему отставку и объявить конкурс на эту должность среди мирного населения, потому что, как ты понимаешь, за решеткой пролетариев у нас нет. Ну, расклеили мы на Хлебной площади и в Коровьей слободе сколько-то афишек на этот счет, и что же ты думаешь?! Двести человек набежало записываться в лакеи – такая, понимаешь, вышла промашка и срамота. Нет, товарищ Петергаз, не скоро, ой, как не скоро в народных массах возьмет верх сознательный элемент. Придется ждать, я так думаю, года два.
Петергаз. На то и щука в море, чтобы карась не дремал.
Мымриков. И опять я не понял эту народную мудрость.
Петергаз. Я хочу сказать, что на то и существует партия большевиков, которая призвала нас с тобой в свои несгибаемые ряды, чтобы в ударные сроки задавить мелкобуржуазную стихию и возвысить сознательный элемент. Согласно учению Карла Маркса…
Мымриков. Открывать пора.
Петергаз. Ась?
Мымриков. Я говорю, открывать пора. У ворот с утра полгорода собралось.
В публике, толпившейся у особняка Пересветова, уже наблюдалось некоторое волнение и чуть ли не ропот слышался там и сям. Несмотря на то, что по городу загодя были расклеены объявления об открытии «Живого музея старорежимного быта», никто толком не знал, что именно будут показывать, и среди горожан даже распространилось злостное измышление, будто бы привезли знаменитую бородатую женщину Скороходову, и любопытствующим не терпелось проникнуть внутрь.
Равн волновались по-своему и живые экспонаты, задолго до открытия музея привезенные из тюрьмы. Чемоданов, было засевший за свои опыты, по причине дрожания рук разбил колбочку и пробирку, поэт Иванов-Степной ходил из угла в угол и теребил волосы, вдова Выездная заламывала руки, о. Восторгов, фабрикант Сидоров и полковник Вульф, сидевшие за ломберным столом, нервно барабанили по нему пальцами, проститутка спряталась за трельяж.
Вульф. Присоединяйтесь, князь! У нас как раз четвертого не хватает.
Чемоданов. Увольте, господа. Тут каждая минута дорогого стоит, поскольку не сегодня-завтра «товарищи» поставят к стенке, а у меня не исследован один чрезвычайно занятный штамм. Кроме того, позвольте доложить, что наша ветвь Чемодановых была лишена княжеского достоинства еще во времена Тушинского вора, так что никакой я не «ваша светлость», а просто Сергей Ильич.
Сидоров. Вот так, мать вашу, и проморгали Россию-мать! Один в микроскоп разных инфузорий изучал, другой глупые стишки сочинял на потеху барышням, а большевики под шумок точили свои ножи. И вот поутру 26 октября продираем мы зенки – глядь, а ничего и нет, вчера еще было, а нынче нет! Вместо всего сидит на романовском троне бывший портной Соломон в кожаной куртке и наганом поигрывает, – дескать, вот я вас сейчас, господа хорошие, замочу!
о. Восторгов. Вы бы полегче, ваше степенство. А то, неровен час, за подобные-то разговоры нас досрочно отправят «в места злачне, места покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание».
Выездная. Кстати, о «стишках»… Все на свете минется – монархия, Учредительное собрание, Губчека, а «стишки» вечны, как космос, и с этим придется смириться даже вандалам новейшего образца. Не так ли, господин Иванов-Сидоров?
Иванов-Степной. Иванов-Степной.
