Выездная. Господи! Одиннадцатый год!.. Елка в Благородном собрании, юные подпоручики с серыми глазами, свечи в канделябрах, белая хризантема в бокале «вдова Клико»…
Иванов-Степной.
Сидоров. А селянка на сковородке? А расстегаи с вязигой? А гурьевская каша под «божоле нуво»?
Вульф. Да, действительно, эти рождественские балы!.. Вальс этот головокружительный – трам-па-па, трам-па-па – и чувство такое, словно тебе приделали ангельские крыла! Что там говорить: сон был сказочный, а не жизнь! Госпожа Выездная, я у ваших ног! Умоляю, в память минувших дней, – один тур счастья хотя бы под трам-па-па!
Петергаз. Зачем же под трам-па-па? Если желаете, я вам сыграю «Собачий вальс».
Заведующий губпросветом уселся за пианино, поправил прическу и довольно ловко заиграл пресловутый вальс. Полковник Вульф с вдовой Выездной закружились в танце, фабрикант Сидоров, прослезившись, достал носовой платок, посветлевший о. Восторгов тем временем оглаживал свою бороду и в такт музыке постукивал пальцами по ломберному столу. После Петергаз заиграл вальс «На сопках Маньчжурии», но уже с запинками, Выездную подхватил от полковника Иванов-Степной, рюриковичу Чемоданову было ни до чего.
Проститутка. А я новомодный танец «матчиш» могу сплясать!
1-й Зритель. Неужели эти шельмы таким манером прохлаждались от царя Гороха до наших дней?
2-й Зритель. Как кто. Один барон, у которого, между прочим, на Большой Дворянской улице было четыре дома, на каторгу отправился, чтобы только этим танцам пришел конец.
3-й Зритель. А по мне, уж лучше танцы, чем наше народное времяпрепровождение: нажрался сивухи, поучил свою бабу и пошел мостовую мордой полировать!
Марфуша. И до чего же хорошие господа! Обходительные такие, веселые, слова черного от этих херувимов не услыхать. А из твоего поганого рта, Иван, только и слышишь, что «хэ» да «пэ»! Ей-богу, расчудесные господа! А их, несчастных, в клетку и под замок…
4-й Зритель. А мы прозябали у себя в Коровьей слободе и знать не знали, что бывает такая жизнь.
о. Восторгов. Однако на позапрошлой неделе встречаю я это господина бывшего пристава Сумарокова, а он мне и говорит: «Я, – говорит, батюшка, – в „сочувствующие“ записался, Бебеля читаю, с прислугой принципиально из одной миски ем». Это пристав-то Сумароков, который гонял социалистов, как бродячих собак, говел два раза в году, под святую Пасху и Рождество! Вот до чего причудливый наш народ.
Сидоров. Какой причудливый, просто сволочь! Положим, французский булочник, он с утра до вечера булочник, а наш оболдуй с утра похмеляющийся – такое у него политическое убеждение, – в полдень народник, в обед черносотенец, после обеда никто, потому что он после обеда спит, а к вечеру он эсер…
Вульф. Кстати, известно ли вам, господа, почему московский люд растерзал Дмитрия Самозванца на маленькие куски?
о. Восторгов. Это у Чемоданова надо спросить, он фамильно через Лжедмитрия пострадал.
Чемоданов. Меня хоть сейчас на куски изрежьте, мне безразлично, потому что я только что закончил годовой труд!
Вульф. Так вот, московский люд потому растерзал Дмитрия Самозванца, что тот никогда не спал после обеда. Раз не соблюдает вековой обычай, то, значит, не православный, еретик подосланный, а не царь.
о. Восторгов. От этого народа чего только ни приходится ожидать. Взять эту саму пролетарскую революцию: товарищи хотели, чтобы городской сумасшедший Хорь жил, как фабрикант Сидоров, а вышло только то, что фабрикант Сидоров живет, как городской сумасшедший Хорь.
Калитка в заборе вдруг отворилась, и перед живыми экспонатами предстал товарищ Мымриков, который выглядел тем свирепее, что был спросонья, и поэтому не в себе.
Мымриков. Так! Давай-ка, товарищ Петергаз, сворачивай, к ядрене фене, эту контрреволюционную пропаганду! Петергаз, ты меня слышишь, черт!
Петергаз. Ась?
Мымриков. Я говорю, давай сворачивай, к ядрене фене, эту контрреволюционную пропаганду! Ты хоть понимаешь, голова садовая, во что выливается твой музей?! Смотри: как бы тебе вместе с этой контрой не загреметь!
Петергаз. Как я есть беззаветный боец за светлое будущее, то я такие намеки в свой адрес не потерплю!
Мымриков. Ты, парень, не кобенься, ты давай освобождай помещение от глупых народных масс.
1-й Зритель. Видать, окончено представление, все, кранты!
2-й Зритель. А жалко, по всей откровенности говоря. Когда еще увидишь такое зрелище, да ни в жисть!
3-й Зритель. Вот я своим расскажу, что видел, так ведь не поверят, лопни мои глаза!
Марфуша. Давай, Иван, и мы у себя какую-никакую музыку заведем!
