– Владимир Сергеевич… Он хотел, чтобы я называл его Володей. Он говорил мне, что понимает меня. Сочувствовал. Он тогда работал в больнице. А я позвоночник сломал. Перелом был легкий, скорее даже трещина, чем перелом. Но когда он сросся, правая нога так и осталась парализованной, волочилась за мной, как сосиска. И Володя… – Тим нажимает на какие-то кнопки, и из колонок синтезатора вдруг начинает щелкать, постепенно ускоряясь, метроном. – Володя решил мне помочь. Он очень много со мной занимался. А еще он говорил, что очень важна психология, психологический комфорт… – Тим произносит это слово, будто сплевывает мошку. – Да, комфорт. И потому он сразу был со мной очень ласков. Включал мне разную музыку послушать. Я очень музыку любил. Не знаю даже, откуда это, в моей семье никто никогда никакой музыкой не интересовался. Батя после армейки устроился на теплое место, бабки заколачивал, мать их тратила, такой вот у нас был… комфорт. В общем, казалось, Володя меня понимает. Вникает в мои проблемы, интересуется. Заботится. Я ходил с костылем, как бабка какая. Батя говорил: “Ну чо ты хнычешь! После таких переломов люди овощами становятся, а у тебя всего-то нога, можно жить!” А Володя мне помогал. Постепенно сменили костыль на палку. Он какие-то методы применял, не вполне научные, как я понял. Клал меня на стол и резиновым молотком бил по мышцам спины, разрабатывал их. Много времени тратил на меня. Музыку со мной слушал сидел. Мне казалось, мы стали друзьями. Хотя мог бы подумать: что это вообще за дружба такая, взрослый мужик и пацан с костылем. А потом… Ну, в общем, у нас все было. Я поначалу испугался, но он мне объяснил, что в античности у каждого мальчика был старший наставник. Такой вот, как он. Чтоб любил мальчика и воспитывал заодно. И мне казалось, он меня… – Тим коротко, исподлобья взглядывает на Лизу. – Казалось, что любит. И я его, конечно, тоже. Поэтому терпел, хоть поначалу и больно было, и противно. А потом даже понравилось. А потом… Все как-то очень быстро закончилось. Он сказал, что больше ничем мне помочь не может… Что у меня уже волосы на лобке, что я больше не мальчик. И что у него нет времени. – Табурет Тима делает последний оборот, и Тим замирает, уставившись в окно. – В общем, он меня с одним своим… коллегой познакомил. Сказал, что теперь этот мужик, Михаил, будет мной заниматься. Мной – и моей ногой, если на ногу время останется. Сказал, много других пациентов, сложнее меня. Мне, типа, уже не так нужна его помощь. Надо и о других подумать. И что я уже из нее вырос. Что он мне уже все дал, что мог. Я… В общем, я понял, что он меня разлюбил. Бегал за ним. Писал ему письма. Стыдно. Он не отвечал. А потом Михаил… В общем, он меня… Я не знаю, как это назвать. Трахнул? Я любил Володю, я был готов, но только с ним… И из того, что этот Михаил мне наговорил, ну в процессе… Я понял, что… В общем, у них отработанная схема. Володя поиграет – с заей, они так это называют. Себя медведями, а нас – заями. Я, веришь, не могу мимо магазинов игрушек ходить. Блять. А потом зая чуть подрастет – и переходит кому-то еще, как эстафетная палочка. Михаил как раз постарше любит: чтоб не только он сам, но и его тоже. И мне в этот момент стало уже все равно с кем. Я понял, что Володя не вернется.
Тим оборачивается к синтезатору, что-то там нажимает, крутит – и вдруг начинает играть. Мелодия звучит очень тихо, в ней нет никакого ритма, некоторые ноты звучат, кажется, целую вечность, а потом пальцы Тима срываются с места, пробегают несколько тактов – и снова замирают в нерешительности. Лиза узнаёт эти звуки. Она их уже слышала, и слышала от многих: их играл ей ютьюб, потом орган, потом рояль. Ян.
Тим убирает руки с клавиш, выключает синтезатор, и Лиза произносит это имя вслух.
Тим смотрит на нее, просто смотрит, но как-то слишком долго. На диване совершенно некуда спрятаться.
– Так вот как ты меня нашла, – наконец говорит Тим. – Он тебе про меня рассказал, да? Ты, похоже, профессиональный попутчик.
Лиза некоторое время осмысливает сказанное, эта мысль ей даже нравится.
– Больно, – говорит Тим. – Надо же. Про всех этих тварей не больно. А тут…
– Как ты с ним познакомился?
– Прикинь, не помню. Где-то у Михаила пересеклись, кажется. Я тогда ни о ком, кроме Володи, думать не мог, поэтому и Яна не сразу заметил. Жалел потом, что никак вспомнить не могу, как это было. Ну, что я подумал, когда увидел его в первый раз. Скорее всего, конечно, вообще ничего не подумал – или что-то типа “неужели никогда больше не увижу Володю?”. – Тим хрипло смеется.
По верхней губе опять начинает струиться теплое, стекает на подбородок, щекочет шею. Лиза нашаривает полотенце, но оно уже так насосалось, что больше не возьмет, и Лиза отбрасывает его и хватает следующее – впрочем, с ним та же история. Лиза загораживает нос ладонями, пытаясь перекрыть каплям дорогу, но они все равно пробиваются, соединяются в ручей, катятся к локтям. Лиза наклоняется над низким журнальным столиком – лучше уж на него, чем на ковер.
