Она лежит и чувствует, что кто-то дует ей в лицо, трясет ее за плечи. Она открывает глаза и не сразу соображает, что жирноватые черные космы до плеч и лицо с румянцем, больше подходящим блондину, из-за чего все время кажется, что волосы крашеные, – это Тим.
Лиза жива, это главное, теперь надо как-то его успокоить, чтобы он отпустил ее плечи и прекратил ее трясти.
– Бить нельзя, – сообщает она ему как можно более спокойно, но он все равно пугается – взвизгнув, резко отпускает ее и отпрыгивает, а она снова ударяется затылком об пол.
Переждав волны тошноты, она с трудом садится, прислоняется к стене. В носу что-то застряло, она пытается это выдуть, во все стороны летят горячие капли. Кровь.
Тим подходит к ней медленно, зачем-то прижавшись спиной к стене. Тоже боится упасть? Протягивает руку:
– Лучше встань… Наверное.
Лиза руку в ответ не протягивает, но встает, опираясь на стену, ощупывает голову. Нос распух (опять разбила!), волосы в неприятных твердых крупинках, на затылке набрякает шишка, кожу стянуло запекшейся кровью. Сколько же она провалялась?
– Я… Я не хотел, прости, – говорит Тим.
– Ничего, – отвечает Лиза – ничего себе, какой голос, надо попробовать еще раз. – Ничего. Ничего. Ничего, – повторяет она на разные лады, то громче, то тише, слушая, как подъезд возвращает ей особенно громкие звуки.
– Пойдем ко мне. Умоешься, – говорит Тим и зачем-то тычет пальцем в потолок.
– Квартира двенадцать. – Лиза подражает автоматическому голосу телефонной женщины, смеется, разрывая маску, стянувшую лицо, и тут же хватается за стену, потому что подъезд вдруг уезжает куда-то, увозя с собой Тима, а Лиза еще не спросила его о главном.
Спустя двадцать четыре минуты Лиза сидит в его квартире, на совершенно незнакомом пока диване. Кровь течь почти перестала, хотя теперь придется выстирать за собой четыре полотенца. Подошла бы и туалетная бумага, но оказалось, что у Тима нет ничего одноразового, и Лиза смирилась: ей вполне по силам отстирать ткань (много ледяной воды, перекись водорода и нашатырь, ничего сложного), а вот диван и ковер стирать бы не хотелось.
За эти двадцать четыре минуты Лиза так и не смогла втолковать Тиму, чего она от него хочет, но никак не теряет надежды, только бубнит и бубнит сквозь стремительно промокающие полотенца: помоги, помоги. Собственные аргументы кажутся ей железобетонными, неясно одно – отчего он упрямится, отчего не хочет помочь? Лиза злится:
– Сколько еще мальчиков должно пострадать?
– Ну ты дебилка. Почему я за всех впрягаться должен? – вспыхивает Тим – и тут же гаснет: – Не смогу я, да и все, поняла?
– Почему? – Лизе правда хочется понять.
– Как тебе объяснить? Даже не знаю. Ни с кем об этом не говорил. И не хочу. Но ты ведь не свалишь, пока я тебе не объясню.
Лиза молчит. Она бы и рада свалить, сил уже совсем не осталось, темнота за окном пугает даже сильнее, чем гора перепачканных полотенец, – но ее так штормит, что и с дивана-то встать страшно, не то что идти всеми этими бесконечными дворами до замка с дурной звукоизоляцией.
Тим садится на круглый табурет у синтезатора, крутится на нем туда-сюда: два круга по часовой, три круга против. Следить за этим вращением неприятно, и Лиза отводит глаза, осматривает комнату: старый коричневый диван с разодранными кожаными вертикалями (кот точит когти о кожу – кот удирает от летящего в него тапка) и грязными ободками вокруг деревянных ножек (Тим стоит на коленях и бессмысленно возит по полу тряпкой, глядя при этом на экран смартфона, зажатого в левой руке), желто-серая батарея под окном (на ней то лежат, то исчезают носки), коричневый застекленный шкаф с поцарапанной полировкой (чья-то морщинистая рука отодвигает стекло, бессистемно передвигает фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы; чья-то молодая рука ставит рядом с тарелками и бокалами черно-белую фотографию красивой женщины и задвигает стекло).
– Сейчас расскажу тебе, как все было, и ты свалишь, окей? Типа, ты случайный попутчик, а я тебе на уши присел, потому что на терапевта денег нет. Короче…
Он надолго замолкает, и Лиза сидит, затаив дыхание, боясь, что он передумает. Наконец он вдыхает побольше воздуха, как-то по-детски трет кулаками глаза. Лиза понимает, что он очень устал и что он, наверное, так ничего и не скажет, и тут он начинает говорить:
