Ян поднимает руки над клавиатурой, зал затихает, Лиза сдвигает наушники, позволяет звукам пройти сквозь нее. Она часто не понимает, что имеют в виду другие, она не в силах расшифровать мотивы их поступков, скрытый смысл чужих слов прячется от нее, выставляя напоказ бессмысленную буквальность. Но когда она слышит, как играет Ян, когда видит его руки – двух белых пауков с чуть отогнутыми у самых кончиков лапками, то припадающих к клавишам, то трепещущих поверх, Лиза внезапно в точности понимает, о чем Ян думает, что чувствует. Даже собственную маму она никогда не понимала так ясно. Мертвый серый линк, который у других ведет к бездонному словарю, а у нее всегда был просто набором символов, вдруг загорается синим. Лиза по капле просачивается сквозь него и слышит “горькое одиночество”, “беззастенчивость боли”, “голодную грусть”, “робкую радость”, “бесплодные метания” – все эти штампы, которыми, она всегда думала, люди прикрывают собственную пустоту. Лиза и представить себе не могла, что эти слова имеют смысл и когда-нибудь раскроют его перед ней. Теперь пустота растет внутри нее: разгадка найдена, но она, как часто бывает в математике, сама по себе ничего не значит, она просто мост, ведущий к следующим тайнам. Ян честно чувствует то, что играет. Страх. Одиночество. Ликование. Стыд. Но – и в записи такое не услышишь – есть одна загвоздка: чувства эти принадлежат не ему. В памяти Лизы всплывает карта звездного неба, на которой светится Эпсилон Эридана, а рядом то и дело проблескивает загадочная планета – то ли есть она, то ли люди опять все себе придумали.
К третьей композиции Лиза обучается надевать наушники вовремя, и тут к Яну выходит Анита. Она снова в красном, и этот цвет не кажется Лизе таким уж отталкивающим, но как только Анита открывает рот и начинает издавать звуки, платье потихоньку наливается яростью. Анита этого не замечает, конечно, – она забавляется с микрофоном: то целует его взасос, то отталкивает обеими руками. Смотреть на это невыносимо. Ян вмешивается в ее пение, старается придать ему жизни, но все впустую: Анита не имеет к этой музыке вообще никакого отношения, она даже не чувствует ничего, и Ян не в силах это изменить.
Анита легко сбивает Лизу со свежеобретенного толку, и Лиза переселяется из зала в орган. Глядя на неприятно шелковую спину Аниты, на Яна, который не сводит глаз с клавиш, на темный, абсолютно пустой зал, который, стоит Аните замолчать, костром взвивается к потолку, Лиза соскальзывает с одной трубы на другую – три гигантских, пять средних, пять маленьких. Вот бы треньк получился, если пальцем по ним провести! Напоказ выставлено только шестьдесят четыре, но всего их две тысячи триста восемьдесят две. Доживет ли Лиза до эпизода под этим номером? Это зависит от того, сумеет ли она сейчас перебрать все трубы по одной, забраться в каждую через клапан, выбраться через меха.
Понятная механика органа потихоньку приземляет Лизу. Устав от собственного мельтешения, она присаживается на скамеечку, где вчера сидел горбатый органист, и глядит, как Анита кланяется залу, смешно выпячивая костлявый зад, и уползает за сцену, придерживая полуоторванный хвост.
На сцене остается один Ян, он смотрит прямо на Лизу – и вдруг начинает наигрывать ту мелодию, что играл вчера орган. Разглядывая простую и честную формулу звучащих нот, Лиза вдруг понимает: эти вот ноты – единственное, что есть у Яна своего. Оказалось, ее математика не только все усложнять способна, а изредка, вот как сейчас, может даже дать кому-то немножко радости: орган в кои-то веки не исполняет, а слушает, и Лиза готова поклясться, что он потихонечку гудит в унисон.
Доиграв, Ян выходит из-за рояля. Все встают, продолжая хлопать; кто-то что-то кричит; на сцене возникает Анита, берет Яна за руку. Лиза понимает, что пора убираться. Она вскидывает на плечи рюкзак, присматривает себе пути отхода. Ян уводит Аниту со сцены, Анита уковыливает с трудом – в одной руке охапка цветов, в другой все тот же хвост. Свет на сцене гаснет, но люди из зала не уходят. В проходах собирается толпа. Головы, головы, головы – голова к голове.
Лиза тоже выбирается в проход, ее несет к сцене, и вдруг там снова вспыхивает Анита, а немного погодя появляется Ян – и тут же садится обратно за рояль. Два прожектора пришпиливают их к доскам. Толпа детонирует. На сцену летят цветы. Или это обрывки шелковых платьев? Воздух вокруг ходит ходуном. Лиза поправляет-поправляет-поправляет браслеты, пытается уловить едва слышный металлический звон, тонкий и очень музыкальный, пытается перебить им грохот аплодисментов, который проникает в нее через поры. Но грохот не смолкает. Тогда она растопыривает локти, упирается взглядом в пол и продирается к выходу. Настолько хорошо одетые люди, по идее, должны быть очень вежливыми, но они не торопятся расступиться перед ней, приходится включить сирену.
