«Я начала с того, — рассказывает императрица в своих «Записках», — что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? И так, станем искать эту другую…» Скорбь Павла о супруге была, скорее, следствием его чрезмерной впечатлительности, нежели любви; поэтому он живо заинтересовался предложенными ему поисками:
— Кто она, какова она: Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?
— Кроткая, хорошенькая, прелестная, — отвечала императрица, знавшая толк в подобных делах, — одним словом, сокровище: сокровище приносит с собою радость…
Екатерина II убедила Павла поехать в Пруссию, где он должен был встретиться с выбранной ею невестой, вюртембергской принцессой Софией-Доротеей. Путешествие развлекло его и излечило от меланхолии. Заграницей Павел усвоил отживающие ультрароялистские идеи и вкусы, а личное знакомство с престарелым Фридрихом Великим, скромно называвшим себя инвалидом, и вид прусских батальонов, безупречно марширующих на маневрах, обратили Павла в прусскую военную веру. Немаловажную роль сыграли и оказываемые ему при дворе прусского короля почести как наследнику престола, в которых ему было отказано в России. Павел, как и его отец, начал копировать Фридриха в костюме, в посадке на коне и других мелочах. Домой он возвратился совершенным пруссаком.
Охлаждение между ним и Екатериной II увеличилось после того, как императрица взяла к себе на воспитание двух его сыновей: Александра и Константина. Окончательный же разрыв произошел на почве различных взглядов матери и сына на многие вопросы государственного управления. Павел, жаждавший деятельности, получил однажды от Екатерины II приглашение принять участие в государственном управлении и вскоре представил ей «Рассуждение о государстве», не понравившееся Екатерине явным порицанием ее политики. Екатерина стояла за сближение с Австрией, Павел был пруссофил; императрица вела войны и приобретала новые земли, наследник выступал против этого; она не скупилась на милости к фаворитам, он считал, что «доходы государственные — государства, а не государя». Ей, считавшей себя продолжательницей дела Петра Великого и состоявшей в переписке с Вольтером и Дидро, осмеливались напоминать, что свобода «не иным приобретается, как воспитанием, но оное не может быть иным управляемо, как фундаментальными законами, а сего последнего нет»; ей прозрачно намекали, что дело поданных (имелись в виду временщики) не управлять государством, а точно выполнять монаршие инструкции и что только такой порядок ведения государственных дел может «дать им способ быть хорошими, отняв способ быть дурными». У Екатерины II не оставалось другого выбора, как отстранить Павла от власти, чтобы не увидеть разрушения всего ею созданного. Павлу было пожаловано звание генерал-адмирала, но он ничем не заведовал, кроме предоставленного ему права пожалования орденом св. Анны, сводившемуся к подписыванию грамот, назначенных Екатериной. Императрица внимательно следила, чтобы никто не обращался к наследнику с делами и ходатайствами. Павел негодовал, впал в подозрительность (он вообще легко верил в дурные намерения людей), жаловался на несправедливость матери к нему; а когда Екатерина подарила ему Гатчину, он совершенно удалился от петербургской придворной жизни и замкнулся в кругу немногих друзей и единомышленников.
В Гатчине Павел выстроил школу, больницу и четыре церкви для разных вероисповеданий, приняв содержание духовенства на свой счет. Чтобы дать населению заработок, завел стеклянный и фарфоровый заводы, суконную фабрику и шляпную мастерскую, часто помогал крестьянам деньгами и землей. Но самым любимым его делом было устройство своей маленькой армии по прусскому образцу. В ней служили наемники, которым внушалось, что они только машины, от которых требуется лишь одно — повиновение. Такое обучение утрачивало собственно военный смысл. Дисциплина становилась самодостаточной вещью. Ее угнетающая мертвенность усугублялась сумасбродными выходками Павла. Так, однажды четыре офицера были отправлены под арест за «революционные тенденции» — неуставную длину косичек.