В последние дни проститься с Суворовым приезжали очень многие. Растопчин привез с собой награды Суворову от Людовика XVIII. Александр Васильевич сделал вид, что удивлен, спросил, откуда они.
— Из Митавы, — ответил Растопчин.
Суворов вздохнул и произнес, словно укоряя кого-то:
— Французскому королю место в Париже, а не в Митаве.
Бред возобновлялся все чаще; язвы на затянувшихся ранах постепенно переходили в гангрену, но Суворов все не соглашался на исповедь и причащение. Страшно изменившийся, высохший, обросший белой бородой, он никак не мог поверить, что умрет вот так — немощным, гниющим, на чужой постели. Наконец его убедили послать за священником. Суворов простился со всеми и ушел в себя. После причащения он внятно сказал:
— Долго гонялся я за славой — все мечта: покой души у престола Всемогущего.
Его лицо, подтверждая сказанные слова, казалось мирным, успокоенным. Но в наступившем вскоре предсмертном бреду Суворов продолжал воевать: говорил о планах новой кампании и чаще всего вспоминал так и не взятую им Геную. Затем дыхание стало хриплым, и 6 мая во втором часу дня он умер.
Похороны великого полководца стали поистине всенародным днем его памяти. Архимандрит Евгений (Болховитинов) в прочувствованном письме описал прощание петербуржцев с Суворовым:
«Я был в процессии и потому могу коротко описать вам церемониал. Князь лежал в фельдмаршальском мундире, в Андреевской ленте. Около гроба стояли табуреты, числом 18, на них разложены были кавалерии, бриллиантовый бант, пожалованный императрицей Екатериной Второй за взятие Измаила и перо за взятие Рымника, бриллиантовая шпага, фельдмаршальский жезл и прочее. Лицо князя было спокойно и без морщин. Борода отросла на полдюйма и вся белая. В физиономии что-то благоговейное и спокойное… Улицы, все окна в домах, балконы и кровли преисполнены были народу. День был прекрасный. Народ отовсюду бежал за нами. Наконец мы дошли и ввели церемонию в верхнюю монастырскую церковь… В церковь пускали только больших, а народу и в монастырь не пускали. Проповеди не было. Но зато лучше всякого панегирика пропели придворные певчие 90-й псалом "Живый в помощи", концерт сочинения Бортнянского… Войска расположены были за монастырем. Отпето погребение, и тут-то раз десять едва я мог удержать слезы. При последнем целовании никто не подходил без слез к гробу. Тут явился и Державин. Его поклон гробу тронул до основания мое сердце, он закрыл лицо платком и отошел, и верно из сих слез выльется бессмертная ода…».
Державин действительно сел за сочинение оды на смерть Суворова (которую закончить не сумел):
Но еще перед тем Державин одним из первых в России дал оценку личности и деяниям почившего фельдмаршала. 7 мая 1800 года он написал оренбургскому губернатору Курису: «К крайнему скорблению всех, вчерась пополудни в 3 часа героя нашего не стало. Он с тою же твердостию встретил смерть, как и много раз встречал в сражениях. Кажется, под оружием она его коснуться не смела. Нашла время, когда уже он столь изнемог, что потерял все силы, не говорил и не глядел несколько часов. Что делать? Хищнице сей никто противостоять не может. Только бессильна истребить она славы дел великих, которые навеки останутся в сердцах истинных россиян».
И поэту Н.А. Львову, в тот же день: «Герой нынешнего, а может быть, и многих веков, князь Италийский с такою же твердостию духа, как во многих сражениях, встречал смерть, вчерась в 3 часа пополудни скончался. Говорят, что хорошо это с ним случилось. Подлинно, хорошо в такой славе вне и в таком неуважении внутрь окончить век! Это истинная картина древнего великого мужа. Вот урок, что есть человек».
Надпись на суворовском надгробии вначале гласила: «Генералиссимус князь Италийский, граф Александр Васильевич Суворов-Рымникский. Родился 1729 года ноября 13 дня. Скончался 1800 года мая 6. Тезоименитство ноября 23».
В 1850-х годах ее заменили на более лаконичную, которую желал Александр Васильевич:
«Здесь лежит Суворов».
Это был вызов забвению. Как и вся его жизнь.