Все это, однако, не покрывало того вреда, который приносило с собой слепое копирование. Учреждением шефов полков связали единоначалие полковников; вооружением унтер-офицеров алебардами вместо ружей сделали бесполезными для боя 100 человек в полку; штаб-офицеров пехоты ссадили с коней, и в строю они ничего не могли видеть. Мундиры стесняли движение; от париков заводились вши, так что пришлось учредить должность военных парикмахеров; в ночь перед смотром нельзя было спать, чтобы не испортить прическу. Вся энергия преобразований ушла в мелочи. Вместо названий полков по городам, данных Петром I, им присваивались имена шефов. Это приводило к страшной неразберихе. Русский посланник в Англии спросил больного русского солдата в портсмутском госпитале (после неудачной англо-русской экспедиции в Голландии в 1799 году) какого он полку. «Не знаю, — отвечал солдат, — прежде был такого-то, а потом какому-то немцу дан полк от государя». Новые названия полков зачастую путали и генералы, в том числе и Суворов.
У начальства появились форменные палки для наведения дисциплины. Генералы не стеснялись лупить офицеров, про солдат нечего и говорить. Аракчеев перед строем бранился, не выбирая слов, исправлял стойку ударом палки, рвал солдатам усы. Не стеснялся он и с офицерами. Подпоручик Лан, суворовский офицер, награжденный георгиевским крестом, выслушав брань Аракчеева, пришел домой, написал ему короткую записку и застрелился.
Прежние военные заслуги ничего не значили. На донесение одного инспектора (1797) о неполучении каким-то полком медалей за штурм Праги, Павел отвечал: «Медалей за прагский штурм бывшим в нем отпущено не будет, понеже я его не почитаю действием военным, а единственно закланием жидов». Знакомые мысли. К его чести, медали впоследствии все же были выданы. Все трепетали от страха сделать какую-нибудь ошибку по службе. Один участник взятия Праги признавался, что шел на смотр с ужасом, какого не испытывал при штурме. За 4 года и 4 месяца царствования Павла было уволено со службы 7 фельдмаршалов, более 300 генералов и 2000 обер- и штаб-офицеров.
По словам историка «вдруг все почувствовали, что они не маркизы, не Кольберы[66], а просто балаганные шуты, что двор, столица — это не верховное центральное управление с законными, регулированными учреждениями, государственными людьми, а захолустная крепостная усадьба…»
14 ноября в Тульчине служили царскую панихиду. Все офицеры собрались в церковь, войска были построены вокруг храма. Суворов в фельдмаршальском мундире, при орденах, осыпанный бриллиантами, пожалованными Екатериной II, прошел прямо в алтарь. Всю литургию он, стоя на коленях, горько плакал и усердно молился, а к началу благодарственного молебна вышел из алтаря и встал на клиросе. Здесь Александр Васильевич сделался совершенно спокоен. Эту же спокойную серьезность он сохранял во время речи, обращенной к войскам, и дома. Однако эта сдержанность вскоре оказалась ему не по силам, и Суворов уехал в деревню в 12 верстах от Тульчина.
24 ноября, в день тезоименитства Екатерины, он приехал в Тульчин к заутрене и вновь стоял в алтаре один, обливаясь слезами. Скрывать, подобно многим другим, свои чувства по отношению к покойной Суворов считал низостью. Хвостову он в этот день написал: «Неблагодарный усопшему Государю будет неблагодарен и царствующему; в Херсоне я ходил на гроб князя Потемкина, помня одни его благодеяния… Подарите моим русским крестьянам (т. е. не кобринским. —
У Суворова не было особых причин опасаться немилости Павла. Их отношения все предыдущие годы были постоянно ровные. Приезжая в Петербург, Александр Васильевич после Екатерины II шел представляться цесаревичу. Правда, Суворов в его присутствии не удерживался от причуд, которых Павел не любил, но ведь Суворов не стеснялся и императрицы, так что ничего оскорбительного лично для Павла в них не было. Им случалось и переписываться, поздравлять друг друга с праздниками, рождением детей. Верность Александра Васильевича Екатерине не могла особенно заботить Павла, все-таки Суворов был при дворе лицом посторонним. С другой стороны, зная Суворова, как приверженца потемкинских военных реформ, которые Павел ненавидел огульно, и противника прусской военной системы, новый император не мог питать к нему и расположения.