Суворов плохо понимал, что случилось. Продолжать путь оказалось ему не по силам, он остановился в деревушке возле Вильны. Лежа на лавке в избе, Александр Васильевич стонал пополам с молитвами и жалел, что не умер в Италии. Когда припадки стихли, его положили в карету и повезли дальше. Пасха застала его в Риге. Здесь решено было остановиться на отдых, и Суворову полегчало. Он через силу облачился в мундир и посетил церковь, потом разговлялся у губернатора. Следствием было новое ослабление, так что дорога от Риги до Петербурга растянулась на две недели. В Стрельне карету генералиссимуса встречало много петербуржцев, они бросали Суворову цветы, фрукты, подносили детей под благословение. Суворов был тронут.
20 апреля в десять часов вечера его карета въехала по безлюдным улицам в Петербург. Все торжественные приготовления были отменены, Суворов как бы тайком добрался до пустынной Коломны, где остановился у Хвостова. Александр Васильевич сразу лег в постель. Прибывший от царя генерал не был допущен к нему и оставил записку, что Суворову не велено являться к Павлу.
Причины новой опалы видимо навсегда останутся в области догадок. После отъезда Суворова в Италию и до его возвращения в Кобрин царские милости по отношению к нему нарастали, как снежный ком, достигнув наконец пределов возможного. Единственным мимолетным облачком между ними было то, что при присвоении Суворову 8 августа титула князя Италийского Павел почему-то велел именовать его не светлостью, а только сиятельством (несправедливость была исправлена через 50 лет Николаем I). Уже современники ломали голову, пытаясь объяснить падение Суворова в зените славы. Называли политические мотивы: говорили, что Павел невзлюбил участников сближения с Австрией и Англией; Растопчин, напротив, писал в мае 1800 года, что за разрушение союза с Веной намечены четыре жертвы: Суворов, С. Воронцов, Англия и он, Растопчин, и что три первые уже принесены (сам Растопчин впал в немилость за две недели до убийства Павла). Кто-то видел причину в дисциплинарных проступках генералиссимуса (но новому уставу иметь дежурного генерала полагалось только императору), кто-то — в том, что Павел расценил это нарушение, как подтверждение честолюбивых замыслов Суворова, возгордившегося от приравнивания воинских почестей, отдаваемых ему, к императорским и ставшего приравнивать себя к членам королевской фамилии (пресловутый «кузен» сардинского короля). Указывали так же на происки завистников и недругов и, в частности, на Константина Павловича, невзлюбившего Суворова за полученную взбучку после Басиньяны.
Не вдаваясь в критику, заметим лишь, что каждый из вышеприведенных доводов сам по себе слишком мелок для столь внезапного охлаждения. Скорее всего, ответ надо искать в самой натуре Павла, подозрительной, трусливой, и болезненно-мнительной, к тому же подверженной в последние годы жизни беспричинным вспышкам жестокости и ярости. Никто из лиц, когда-то приближенных им к себе, не избежал его недоверчивости и гнева. К примеру, царь просматривал не только письма Безбородко, Репнина и других фаворитов, но и переписку императрицы с его любовницей фрейлиной Нелидовой и членами императорской фамилии. Опала Репнина была не менее загадочна, чем суворовская. На одном из разводов, в мороз, царь спросил фельдмаршала:
— Каково, Николай Васильевич?
— Холодно, Ваше Величество, — простодушно ответил Репнин.
После развода он хотел пройти к Павлу, но услышал, что «не велено пускать тех, кому холодно». В действиях царя можно было проследить даже своеобразную логику: чем больше были его милости, тем ближе было падение счастливчика.
Вторая опала по своим проявлениям была легче первой, однако вряд ли Суворов мог утешаться этим. Правда, он вроде бы начал поправляться, просил катать себя в большом кресле на колесах, занимался турецким языком и беседовал о государственных делах, но о постигшей его немилости не произносил ни слова. Неизвестно даже, помнил ли он о ней вообще, так как стал забывать Итальянскую и Швейцарскую кампании, имена генералов, зато хорошо помнил молодость.
Вслед за улучшением резко наступил кризис. Павел, узнав про это, прислал Багратиона со словами участия. Багратион застал Суворова чуть ли не в агонии: Александр Васильевич был очень слаб, часто терял сознание и приходил в себя только при помощи растираний спиртом и нюхательной соли. Он с трудом узнал Багратиона, но затем оживился, сказал несколько слов благодарности государю и вдруг застонал от боли и впал в бред. Через некоторое время ему полегчало, потом бредовое состояние возвратилось. Так повторялось несколько раз. Это совершенно сбивало с толка врачей — они то назначали кончину через несколько часов, то подавали надежду ему и близким. Несколько раз приезжал медицинская знаменитость доктор Гриф, при всяком посещение говоря, что он послан государем. Это доставляло удовольствие Александру Васильевичу.