Вейкарт возражал: не солдат, а генералиссимус.
— Верно, — отвечал Суворов, — но с меня солдат пример берет.
С обострением болезни Александр Васильевич совсем было сделался невыносим, но добрые вести из Петербурга смягчили его. Павел поддерживал его в личной переписке, Растопчин писал, что в столице все с нетерпением ждут Суворова «с остальными героями, от злодеев, холода, голода, трудов и Тугута» и что ему готовится триумф: отведены комнаты в Зимнем, придворные кареты высланы до Нарвы, войска будут построены шпалерами далеко за заставу; при въезде генералиссимуса велено бить в барабаны, кричать «ура!», произвести торжественную пальбу, колокольный звон и иллюминацию. Все это бодрило и чрезвычайно возбуждало Суворова. Он заявил, что милость государя вылечит его быстрее и успешнее, чем Вейкарт. Хвостову Александр Васильевич до мельчайших подробностей описывал свой будущий въезд в Петербург и планы дальнейшей жизни, заглядывая в своих предположениях даже на год вперед.
Суворов понимал, что не годится для мирной службы и высказывал намерение поселиться в деревне, объясняя свое решение тем, что и сам «монарх склонен к уединенной жизни». Он думал поселиться в Кончанском, задать там праздник, построить каменный дом с церковью и обзавестись летним купанием, купив у адмиральши Елмановой небольшую деревню на берегу Мсты. Александр Васильевич требовал приступить к сделке немедленно, хотя ему и доносили, что купанья там нет, в реке все ямы да водовороты, дом ветхий, в лесу никого, и что Елманова, узнав, что покупатель генералиссимус, торгуется за 40 тысяч, в то время как красная цена деревеньке 10 тысяч… Суворов сердился, упрекал Хвостова во «влажности», в летании «за облаками», в «сонливости», и приказывал купить другую деревню — имение Жеребцовых Ровное, но чтоб летнее купание было в этом году!
Идиллические мечтания прерывались тревогой о том, что недоброжелатели могут ущемить его славу, недодать каких-то почестей. Александр Васильевич напоминает, кому следует, что все еще не награжден неаполитанским орденом св. Януария, просит разрешения иногда показываться в австрийском фельдмаршальском мундире, ибо «великому императору это слава»; вспоминает про три пушки, пожалованные ему Екатериной II за Варшаву и до сих пор не полученные… Он пишет Хвостову: «Мне подло, совестно, грех что ни есть испрашивать у щедрого монарха; 900 душ казенных около Кончанска весьма были бы кстати… Хотя бы я и ожился, но много ли мне надобно, мне хочется Аркадию все чисто оставить». Иногда возвращается к любимым мечтам о кампании будущего года против Франции, но уже смотрит на них как-то со стороны. Жизнь прожита.
Но главную сладость и утешение Александр Васильевич находил теперь в мыслях о Боге. Шел великий пост, и строгое соблюдение им церковных уставов очень не нравилось Вейкарту, но Суворов не брал в рот ничего скоромного, отбивал бесчисленные земные поклоны и самого медика заставлял стоять с собой на молитве. Образчиком его тогдашнего умонастроения осталась записка с толкованием заповедей: «Первая и вторая заповеди — почтение Бога, Богоматери и святых; оно состоит в избежании от греха; источник его — ложь; сей товарищи — лесть, обман. 3. Изрекать имя Божие со страхом. 4. Молитва. 5. Почтение высших. 6. Убийство не одним телом, но словом, мыслью и злонамерением. 7. Кража не из одного кармана, но особливо в картах, шашках и обменах. 8. Разуметь в чистоте жизни, юношам отнюдь и звания не выговаривать, не только что спрашивать… коль паче греческих грехов, упоминаемых в молитве к причащению, отнюдь не касаться, как у нас их нет, и что только служит к беззаконному направлению. 9. Идет к первой и второй, хотя значит только к свидетельству. 10. Кто знатнее, идет к интригам, а вообще… не желать и не искать ничего. Будь христианин; Бог сам даст и знает, что когда дать».
«Баня, молитва и кашица» сделали свое дело — болезнь отступила, «аптека» была посрамлена. Правда, слабость оставалась, но Суворов твердо рассчитывал после 15 марта тронуться в путь. Вейкарт было воспротивился этому, однако во время поста скука в доме стала столь всеобъемлющей, что лейб-медик, скрепя сердце, дал разрешение ехать. В Петербург отправился не Суворов, а его тень: высохший, с восковой кожей он лежал на перине в дормезе. Вперед им было послан адъютант сообщить, чтобы не было торжественных встреч и проводов.
В дороге его настиг последний удар — известие о новой немилости Павла. 20 марта флигель-адъютант доставил царский рескрипт: «Вопреки высочайше изданного устава, генералиссимус князь Суворов имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременно дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии». Нарушение устава перевесило и итальянские победы, и швейцарскую эпопею.