– Не перевелись ещё изрядные рукодельники, не только невегласами свет белый населён. Ну, а теперь – почивать. Поздно уже. Обоз снаряжён, заутре в путь. – Видя задумчивое лицо княжича, дядька спросил: – Коли не в силах, оставайся в Ростове со своим любимцем Страшко.
– Нет, нет, дядька, я не устал, пойду с тобою.
– Что ж, хоть ты ещё мал, но волостелю надо знать свою отчину. Да и мне спокойней, когда ты при мне.
На второй день пути переехали по ветхому мосту Нерль клязьменскую, поднялись на всхолмленную возвышенность. Вдали в низине развернулось огромное Клещино озеро. Казалось, не в Ростов ли вернулись, на озеро Неро.
– Вон и град Клещин, – дядька черенком плети указал на виднеющиеся вдали на берегу озера островерхие крыши башен. – Но до него ещё долго ехать, дай Бог, к вечеру прибудем.
Крепостица Клещина оказалась настолько ветхой и неухоженной, что невольно закрадывалась мысль: в Поднепровье таких развалюх не увидишь. Половецкий отряд в сотню воев пройдёт сквозь неё без труда. Вокруг небольшой деревянной церкви приютились дворы лепших мужей. С покосившимся заборником к церкви притулился двор священника с утлой избой под крышей из щепы. Чуть подальше, ближе к городскому частоколу, лепились не менее ветхие избы горожан, кое-где с завалившимися оградами. И только одна постройка недалеко от церкви с полуденной стороны отличалась более или менее свежим срубом о двух жильях под тесовой крышей. «Несомненно, это и есть жилище старшего боярина», – подумал посадник и направил туда своего коня.
Боярин опасливо смотрел на приезжих, пока посадник не объяснил, кто он и для чего приехал. Наконец расплылся в улыбке и, с усердием раскланиваясь, пригласил в дом.
– Как же, как же, слышали мы, князь прислал в Ростов сына. Облагодетельствовал батюшка, сирот своих. Располагайтесь в горнице, а я прикажу дворовым коней разнуздать, – суетился хозяин, прикидывая, как устроить и накормить гостей.
«Добро, что подъездного накануне не послал. Всю жизнь Клещина увижу, как есть, – размышлял посадник. – Пришлось даже разъяснять, кто, да зачем…– он задумался, а на лице хитроватая усмешка. – Глухомань! Сонное царство! И боярин, и челядины его ходят, как спросонья. Ужель и Суждаль таков же?»
Через порог вперевалочку, что-то причитая и квохча, как наседка, несла себя тучная боярыня, а за ней – весь выводок: два сына, три дочери. Встали в ряд, приветствуя посадника, без конца кланяясь.
– Волостелю нашему, княжичу Юрги Володимеричу, и тебе, посадник Гюрги Симоныч, наш хлеб-соль.
«Этого мне только не хватает, – приветливо улыбаясь, думал посадник. – Сейчас начнёт жаловаться на жизнь. Бабы есть бабы, они без этого не могут».
– Не обессудь, батюшка, вназвесть прибыл, не прибрано у нас. Послал бы подъездного упредить, мы бы всё приготовили.
– Ладно, ладно, хозяюшка, не всполахивайся. Нам с княжичем вели приготовить опочиваленку, а отроков моих пусть по избам разместят.
– Надолго ли прибыл, Гюрги Симоныч? – справился вернувшийся в горницу боярин.
– Да вот, как увидим всё, суд сотворим клещинской чади, полетное тебе установим, и далее пойдём. Тысяцкий бывает ли у тебя?
– Какое там, – безнадежно махнув рукой, ответил боярин. – Один управляюсь.
Со щемящим сердцем уехал посадник из Клещина. Безмятежное бытие, конечно, душу греет, но уж очень тосклива такая жизнь. Надо бы подымать ростовскую чадь из небытия, но как?
«Намаялся со мной княжич, – глядя с нежностью на дремлющего Юрия, думал дядька. – Ничего, пусть привыкает, а то иные дети нежатся возле отцов на княжьем дворе, не зная никаких тягостей телесных, и вырастают слабыми отроками. Таким жизнь тяжко даётся. Чем раньше научится преодолевать тяготы жизни, тем легче ему будет в зрелом возрасте».
Исподволь вкрадывалось ощущение, что печётся он о княжиче, как о собственном сыне. Наверное, так и должно быть, если князь передал Юрия, велев быть дядьке в отца место. И тут же в памяти всплывали образы жены, и только что рождённой дочери Хелги. Как они там без мужа, без отца? Особого беспокойства, впрочем, не было, поелику княгиня взяла их под опеку. А как было б хорошо, если б они были рядом! И Симоныч загадал: если князь возьмёт их с собой в Ростов, значит, быть посаднику и княжичу в Ростове долго.
Волей-неволей, но зависть на жизнь ростовских бояр откладывалась в подсознании. Знают только одну заботу мужи ростовские: множить свое богатство, ширить свои имения, да не забывать отправлять полетное князю.
На третьем дне пути заметно поредел плотный лес, и перед путниками раскрылись во всю ширь до – самого горизонта суздальские поля. На одном из многочисленных увалов посадник остановил лошадей. Огляделся. Что-то напоминало степь в низовьях Днепра. Но островки весёлых берёзовых рощиц среди необъятных полей говорили, что это совсем не Поднепровье, это другая земля, уютная и приветливая.
Георгий вдруг с тоской ощутил желание промчаться с ветерком на послушном коне, как это бывало в степи. Ему почудился запах усыхающей полыни.
