– Э-эх, раздолье! Веди коней, – крикнул он отроку. – Вы езжайте, как ехали, не поспешайте за мной. Княжича не тревожьте, а я погуляю по суждальским полям. Воздух-то, каков! Надышаться вдоволь не могу!
Впервые за последнее время Георгий почувствовал, что он ещё молод, и в душе таится неистощимая сила, готовая к свершению чего-то невероятно большого. Он ещё не знал, что ему хочется сотворить, но чувствовал: это будет что-то изрядное, чему люди, вся чадь ростовская будут дивиться много-много лет. А потом, как это бывает всегда, забудут. Георгий улыбнулся своей озорной мысли, и ему захотелось тут же, сейчас, чем–то удивить людей по-доброму.
Он описал с версту круг по полю, разминая коня, и вернулся к возкам. Позвал Страшко в сторону.
– Я оставляю вас, а вы идите прямо в Суждаль. Здесь уже немного осталось, дорога прямоезжая, не заблудитесь. За княжича головой отвечаешь. В Суждале ступайте прямо на двор старшего боярина. К вечеру и я подойду. Уразумел?
Страшко кивнул, не решаясь расспрашивать.
Мало ли что взбрело в голову боярину, молод, горяч, может, жёнку, какую присмотрел, пусть потешится. Но Страшко совсем растерялся, когда посадник почти шепотом сказал:
– Что сейчас услышишь, никому ни словом не обмолвись. Возьми у нашего возницы сермягу и шапку, взамен отдашь ему мой опашень и клобук. – Страшко с глупым видом часто моргал глазами. – Ну, иди же, тащи сермягу. Да, чтоб никаких разговоров!
Переодевшись тайком, Георгий подошёл к своему тёмногривому, ободряюще похлопал ладонью по холке. Конь косился на хозяина красным глазом, пытаясь понять, что происходит, почему он в чужом одеянии. Георгий ловко вскочил в седло, молодцевато выпрямился, приподнявшись в стременах, «приласкал» коня плетью, и был таков, только пыль полетела изпод копыт.
В Суздале у привратницкой он спешился, с хозяйским размахом толкнул дверь, вошёл в избу, и тут же сам себя осадил, подумав: «Надо придержать свой норов, иначе суждальская чадь меня сразу раскусит».
– Хозяин! Добрые люди! Есть ли кто живой? – оглядываясь в прокисшем полумраке избы, подавляя волевой тон, крестясь на образа, вопрошал Георгий.
На пороге появился взлохмаченный мужик с клочьями сена в волосах. Он пристально оглядел пришельца.
– Здесь я. А ты кто таков? Чего тебе надобно? Пошто вопишь?
– Мир дому твоему и чадам твоим, – поклонился Георгий. – Странник я, пришёл в Суждаль издалека поклониться праху первосвятителей Феодора и Иоанна. Ночлега у тебя, хозяин, не прошу, только коня моего поблюди до вечера, до моего возвращения. Я отблагодарю. Да ещё одолжи мне посох, какой покорявистей, тяжко мне пешему ходить, ногами слаб. Ну что ты смотришь так недоверчиво? Куны у меня есть. Вот тебе ногата, а вернусь, ещё ногату получишь. Овса не прошу, дай хоть сена коню.
Мужик, почёсывая бороду, недоверчиво бросал взгляд то на странника, то на ногату, выложенную перед ним.
– Ужель мало двух ногат? Древодели за день столько не зарабатывают.
– А ты, часом, не конокрад? А то я живо стражников кликну, сведут они тебя к старшему боярину, тамо всё скажешь.
– Нешто я похож на конокрада? Подумай-ка, стал бы конокрад коня доверять первому встречному?
– И то верно, – чесал за ухом мужик, жадно поглядывая на ногату. – Сам-то отколь будешь?
– Днесь иду из Ростова. Хожу по Руси, смотрю, где лучше жизнь.
– Ну и где же лучше?
– Пока не ведаю. Всюду лиха хватает. А здесь, вижу, благодатно люди живут.
– Живём, как можем. Чем мы хуже других? – Ну, так что, договорились?
– Ладно, иди, пригляжу за конём.
– А скажи мне, – уже у порога, обернувшись, спросил Георгий, – вот ты к градским вратам приставлен, что яко люди идут в град беспрепятственно, кому надо и не надо?
– Ежели идут, знамо, так надо, – буркнул мужик. – До всего тебе дело есть. Старшим боярином так велено. Врата токмо на ночь закрываем, а днём всяк может идти к храму, али на торжище, али ещё по какой надобности.
Побрёл посадник по пыльным улочкам Суздаля, в руках посох, за спиной котомка.
Полдень – час отдыха. Казалось, безмятежную жизнь суздалян ничто не может потревожить. Город будто вымер. Даже петухи молчат. Лишь коты лениво блуждают вдоль заборов.
