Офицер, который его поймал и доставил в лагерь, подошел к нему сзади, в затылок наставил парабеллум и выстрелил три раза. Ноги Каширина подвернулись, и безжизненное тело рухнуло в снег, который в одно мгновение под головой окрасился в алый цвет. Ноги импульсивно искали опоры, затем все тело медленно начало вытягиваться и затихло. Только кровь, пробивая закупоренные от свертывания отверстия, с журчанием вырывалась из тела и струей лилась в снег. В строю все стояли с тяжелым осадком на сердце, опустив взгляд в землю. Зато немецкие офицеры, а их было более десяти, с наслаждением смотрели на свою жертву.
Для них было большим удовольствием расстрелять. Они жаждали крови. Сильная злоба затаилась во многих русских сердцах. Из строя были выведены четыре человека, в том числе Морозов и Шишкин. Они бережно подняли тело Виктора за руки и ноги и по указанию коменданта Вернера понесли за лагерь, где размещались братские могилы. В подготовленную заранее могилу, еще не заполненную трупами, опустили еще горячее тело и медленно пошли к людям, молча стоявшим в строю. Офицеры ушли, скрипя начищенными сапогами по накатанной снежной дороге.
Команду "разойдись" давать было некому.
Вернер расстрелянного сопровождал до могилы. По возвращении к строю он угрюмо пробурчал: «Разойдись». Тимин Иван подхватил и, выйдя из строя, крикнул: «А ну, пошли по местам».
Расстрел удручающе подействовал на всех военнопленных. В тот вечер в лагерном бараке была полная тишина. Никто не играл в карты, не было устроено обменного базара. Люди, задумавшись, молчали.
После совершения столь приятного дела офицеры пригласили Сатанеску пропустить по рюмочке шнапса и поиграть в карты. Их предложение он с удовольствием принял. Они пришли в богатый деревенский дом, жарко натопленный. Офицер, который поймал и расстрелял Виктора, после нескольких выпитых глотков шнапса хвастливо сказал: «Люблю стрелять в живую человеческую мишень». «Много приходилось стрелять?» – переспросил его очкастый, который читал приговор. «Да, не один десяток, но такого, как сегодня, впервые. Это храбрый русский солдат. Он умер, не проронив ни одного слова, ни одного стона, даже вздоха. Я стрелял ему в затылок, словно в статую. У него не дрогнул ни один нерв».
«Что ты хочешь сказать?» – спросил очкастый. «Как бы ты себя вел, если бы тебя стреляли?» Очкастый подполковник грубо оборвал: «Не радуйся зверю, пока шкура не снята. Тебе, мне и многим здесь сидящим, возможно, придется пережить участь сегодняшней жертвы».
Один из офицеров, все время молчавший, сказал: «Война – это хитрое дело. Сегодня мы их, а завтра они нас. Господа офицеры, не паниковать, мы скоро победим». Встал, протянул руку и крикнул: «Хайль Гитлер».
Все вскочили и вытянули руки. «Все же я бы не выдержал при расстреле, чтобы не крикнуть или не дать стрекоча, – сказал тот, который стрелял Виктора, и добавил, – люблю стрелять трусов, ползающих на коленях, людей, просящих помилования».
Разговор продолжался долго. Сатанеску молчал и слушал болтовню пьяных офицеров, которые через год думали покорить весь мир, а своего фюрера поставить единым земным богом.
Сатанеску, ссылаясь на необходимость срочной работы, отделался от назойливых офицеров и ушел в свой угол на мельницу.
Меркулов с работы возвращался поздно. Находил он своих друзей и, поговорив о разном, шел в келью, где жил врач и русский комендант. Иван Тимин юлил перед Меркуловым. Старался угодить во всем. Павел с ним говорил изредка, отвечая на вопросы официальным тоном.
В отсутствии Тимина велись душевные разговоры с врачом Иваном Ивановичем. Он обслуживал не только лагерь военнопленных, но и население. Медикаментов никто не давал, покупать было не на что. Работа большей частью сводилась не к оказанию медицинской помощи, а к раздаче советов.
В присутствии Тимина Павел избегал разговоров, раздевался, ложился на кровать, накрывался жестким байковым одеялом, прикидывался спящим. Иван Иванович раскрывал Библию, надевал очки. Тимин Иван садился поудобнее напротив него, и начиналось чтение замысловатых библейских фраз и их расшифровка. Долго они спорили над каждой фразой. Один говорил, что ее понимать надо так, другой возражал и придумывал свое. Иногда чтение и споры затягивались до второй половины ночи. У Тимина невольно раскрывался рот. Он его крестил, шептал "Господи", ложился одетым и тут же засыпал. Иван Иванович закрывал Библию, ложился, долго ворочался, шепча молитвы.
Вечером в день расстрела Виктора Каширина все трое в комнату вошли вместе. Павел сел на кровать, не раздеваясь, Тимин Иван и врач Иван Иванович сели на свои места к деревянному столику друг напротив друга и молчали. В комнату вошел переводчик Юзеф Выхос. Он попросил Ивана Ивановича сделать тщательный осмотр и оказать помощь.
Иван Иванович с ловкостью профессионала снял бинт, скрутил его в клубок. Правая сторона лица Юзефа Выхоса сильно опухла. Рот был перекошен. Иван Иванович осмотрел и задумчиво сказал: «Здорово тебе кто-то отвесил. Хорошо, что чей-то тяжелый кулак миновал виска. Могло быть и хуже».
