Павел сел к столу и написал три слова: «Аня, посылаю муку». Сатанеску вернулся через три часа взбудораженный, довольный знакомством с учительницами. Он позвал Павла к себе в комнату и сказал: «Я считаю тебя своим другом, коллегой, но почему ты от меня скрывал, ведь учительница Аня – это твоя сестра?»
Несколько помедлив, снова сказал: «Родная сестра».
Павел начал возражать, но Сатанеску его культурно перебил: «Брось, не оправдывайся и не опровергай. Она сначала мне тоже говорила, что ты не брат ей, а потом призналась».
Жар в лицо кинулся Павлу, он чувствовал, что краснеет, как школьник. Тихо сказал: «Да».
«Я разрешаю тебе, Павел Васильевич, ходить к сестре. Подружка у нее неплохая, симпатичная мадам, притом слишком начитанная. Эрудированная во многих вопросах жизни, науки и техники. С такими передовыми людьми современного русского общества неплохо провести время. Я очень доволен знакомством». Павел мысленно ругал себя, что допустил большую ошибку, познакомил матерого врага советской власти с сестрой.
Он хотел сказать, чтобы Сатанеску об этом никому не говорил, но вовремя спохватился, чем мог бы вызвать подозрение у Сатанеску.
Сатанеску еще долго разглагольствовал по поводу учительниц, их скромной жизни. Обещал выхлопотать для них продовольственный паек.
Вечером работала электростанция, днем беспрерывно молола мельница. Мельничные жернова ежедневно для Сатанеску зарабатывали не менее 100 килограмм муки, которыми он только частично делился с немцами. Очередь для размола зерна была большая, занимали заранее за два-три дня.
Немцам Сатанеску говорил наоборот, что дела его идут очень плохо, у народа хлеба нет. Работавшие на мельнице и в машинном отделении военнопленные при уборке помещения мельницы с разрешения Сатанеску обметали мучную пыль со стен, с пола и уносили в лагерь. Этот дополнительный источник питания поддерживал силы многих ребят.
Темляков, используя право на пыль, иногда запускал руки в мешок с гарнцевым сбором и приносил в лагерь по 3-4 килограмма муки. В результате его друзья стали заметно поправляться. Признаков дистрофии как ни бывало. У Саши Морозова, Виктора Шишкина, Гриши Темнова, Степана Аристова и его друга Андрея морды стали расплываться.
В лагере было трое местных из ближайших деревень. Комендант лагеря Вернер два раза в неделю разрешал свидание с женами. Они получали богатые передачи. Держались все трое обособленно. Дружить ни с кем не хотели. Похлебку с кухни они получали, но сами не ели – брезговали. Выгодно продавали. Остатки продуктов от передач продавались на ежедневном вечернем лагерном базаре. В их компанию был приглашен Иван, танкист. Настоящей фамилии его никто не знал. Он ходил с сожженными полами шинели и в танкистском шлеме. Худой, сгорбленный, обросший редкой светлой растительностью, с длинными запущенными волосами на голове. Его шевелюра походила на поповскую. Напоминала попа после страшного похмелья. На работе он не был более месяца. Ходил он очень медленно, еле передвигая ноги, опухшие, простуженные, укутанные шинельными тряпками и обвязанные веревками. Много товарищей по болезни он пережил. Ими была заполнена не одна братская могила.
Проверяя по утрам больных, врач Иван Иванович и комендант Тимин Иван каждый раз собирались найти танкиста мертвым, а он всем на удивление выходил из холодного угла барака и кричал: «Здравствуйте, доктор и господин русский комендант» – и докладывал, кто из больных умер. Затем по-стариковски вздыхал и говорил: «Завтра мой черед». Сама старуха смерть щадила Ивана-танкиста.
Полгода назад этот 24-летний парень был атлетически сложен: плотный, собранный паренек, командир танка. Сейчас Иван-танкист с каждой новой вырытой объемистой могилой говорил: «В эту могилу первая очередь танкисту». Но судьба играет человеком, вот тут она сыграла в пользу танкиста. Благодаря дружбе Ивана с тремя местными и их подачкам, глаза его заискрились, под жиденькой белой растительностью стал появляться еле заметный румянец. Раздобыл хорошие солдатские ботинки. Выменял или снял с мертвого хорошую шинель. Иван-танкист стал заметно округляться. На работу он не ходил. При команде «Выходи строиться», подражая тяжелобольному, не сгибая ног в коленях, он шел в свой угол, кутался с головой в грязные тряпки. При появлении коменданта Вернера или его помощника Губера он издавал такие стоны, в которых слышались отчаяние и нестерпимая боль. Комендант отворачивался, плевался и уходил восвояси. Как только люди отправлялись на работу, лагерь пустел. Иван-танкист первый вылезал из своей норы и занимал любимое место у горячей печки.
