Я снова оказался во взводе полковой разведки, исполняя обязанности помощника командира взвода и старшины. Занимался коптеркой и хозяйственными вопросами. В разведку за передний край врага ходить больше не приходилось.
В третьей декаде августа, в один из пасмурных дней, я был разбужен Неведовым на рассвете, то есть тогда, когда в мирное время пастухи играют на самодельных свирелях, сонливые хозяйки выгоняют своих буренок на пастьбу. Неведов приказал мне найти командира 3 батальона и предупредить его о проходе наших людей через линию обороны.
Я не спеша шел по переднему краю. Стояла почти полная тишина, только временами с обеих сторон раздавались короткие пулеметные очереди.
Остановил меня незнакомый подполковник, оказывается, я набрел на наблюдательный пункт артиллерийского полка нашей дивизии. Подполковник, не давший мне произнести ни одного слова, приказал следовать за его связным для ликвидации обрыва в телефонном кабеле, связывающем с батареями и штабом. Я стоял по стойке смирно, успел проговорить только одно слово: «Не пойду». Вместо того чтобы спросить, почему я отказываюсь, подполковник вытащил из кобуры пистолет, закричал на меня: «За невыполнение распоряжений пристрелю, как собаку». Война есть война, здесь человек не является высшим мыслящим существом, а становится послушным орудием таких подполковников. Отказ пойти на ремонт телефонной линии может быть роковым, поэтому я отрапортовал: «Есть пойти». Подполковник улыбнулся и уже более спокойно, но все еще на высоких нотах сказал: «Не вздумай убежать». Обратился к своему связному: «А ты, Миша, если побежит, стреляй».
Миша, здоровенный, широкий в плечах белобрысый парень, подмигнул мне и, по-видимому, довольный действиями своего шефа, басом проговорил: «Пошли, старшина, затратим не более часа. Одному ходить опасно, немцы шалят».
Он нацепил на бок деревянный ящик с телефоном. Взял для чего-то в правую руку тонкий телефонный кабель, махая левой рукой, как на параде, зашагал крупными шагами по уже протоптанной тропинке.
Шли молча, вдыхая легкими прохладу лесного утра. Молчание первым нарушил я. Как бы между прочим проговорил: «Почему обрыв, если за ночь ни одной мины и артснаряда не упало на нашу сторону? Обрывы происходят только от взрывов и снарядов».
Миша обернулся ко мне всем телом, посмотрел на меня внимательно и хотел сказать, по-видимому, «Как будто только что родился», но произнес другое: «В войну чудес бывает много, надо быть бдительным. Случалось, немцы обрезали с целью взятия языка. Ночью я спал, поэтому не знаю, была или нет артстрельба, но мне кажется, что была. Кабель наших телефонов осколки режут, как острая бритва – отдельно торчащий волос».
Не прошли мы еще и километра от переднего края, как в густых зарослях ели и пихты внезапно схватили меня сзади чьи-то цепкие руки. Автомат был выбит из рук. В пяти шагах впереди стоял Миша с поднятыми руками. Плотный немец-эсэсовец снял с его шеи автомат и деревянный ящик с телефоном. Тщательно ощупал карманы. Я получил хороший удар в сочленение шеи с головой, поэтому почти ничего не соображал. Глазами видел разноцветные круги, стоявшего Мишу и немца в цветастой зеленой палатке.
Сзади раздался тихий голос: «Пошли, вояка». Немец говорил на русском языке без акцента. Или от удара, или от нервного шока ноги меня плохо слушались, но постепенно приходили в нормальное состояние.
Беспечность и самонадеянность снова привели меня к печальному финишу. Трус я, испугался незнакомого подполковника, который не имел права командовать мной. Два немца специально перерезали кабель и нас, как лещей, поймали на удочку, думал я. Через несколько минут я не чувствовал боли ни в голове, ни в шее. Немцы несли наши автоматы и полевой телефон. Ничего хуже нельзя было придумать, третий раз попадаю в лапы немцам. Голова работала четко, ища спасения. В голенище сапога у меня лежал финский нож, воспользоваться им было задачей номер один. Меня вели первым, за мной был немец с автоматом наготове, в трех шагах за ним – Миша, а следом – другой немец. Шли напрямик лесом. Немцы ориентировались прекрасно, по-видимому, много раз бывали в наших тылах.
Мы двигались к лесной исполине – толстой сосне. Она раскинула свои мощные ветви, как протянутые руки, прося природу о продлении жизни. Вершина ее была суха и напоминала седую голову дряхлого старика. Мощный ствол диаметром более метра говорил о 400-летнем возрасте.
Немцы вплотную подвели нас к сосне. Она служила им верным ориентиром.
Моя левая рука коснулась жесткой, толстой, морщинистой коры. Терять было нечего. Плен хуже смерти. Сильным рывком я метнулся за ствол дерева и, обогнув его по окружности, оказался сзади второго немца, ведшего Мишу. Автоматная очередь прошла рядом с моим правым плечом, две пули обожгли кожу, но не зацепили мяса. Удар в сочленение головы немца с шеей, второй удар – в затылок. Немец беззвучно повалился, его автомат оказался в моих руках.
