Мы приступили к сенокошению. Из 18-ти косцов нашлось только шесть. Оказалось, большинство косы в руках не держало. Отбивку и правку инструмента возглавил Моисеев. Он искусно отбивал и правил, то есть лопатил косы. Косил он медленно, но его коса, как бритва, срезала все, лишь оставляя еле заметную стерню. Я умел косить первобытной горбушей, которая прочно привилась только в части Кировской области. Обыкновенную косу у нас часто называли литовкой. При каждом взмахе, но вслух этого не говорил, так как боялся солдатских насмешек, я думал: если ее называют литовкой, значит, она произошла в Литве, но тут же в голову приходила другая мысль, литовка – литая, а не кованая.
Косить литовкой мне было тяжело из-за неумения. На руках быстро образовывались болезненные кровяные мозоли. Сильная боль была особенно ощутима утром. По мере взмахивания косой руки постепенно разминались и теряли чувствительность.
Мне, как старшему группы, надо было показывать пример, поэтому, надеясь на выносливость и физическую силу, я шел впереди. К счастью, в первую очередь косили тимофеевку на полях. Она была редкой, косить ее было легко, на ней я освоился с литовкой. Нам была установлена норма кошения 0,25 гектара. Сгребание в валы – 1 гектар.
Перешли в пойменные луга Волхова, где трава была густая, полная, даже по росе коса с большим трудом прокашивала всю ширину захвата. Норма на пойменных лугах осталась старой. Косить начинали с 3 часов утра, работали до 8-ми. С 8 до 13 часов завтракали, отдыхали и обедали. Затем сгребали сено, копнили и стоговали. Работал плохо один Путро. Он не выполнял и 50 процентов нормы. Жаловался на болезнь спины, ног и рук, но зато усердно пел песни, преобразуя их на свой лад.
Раз в неделю нас навещал командир транспортной роты Григорьев. Часто приезжал с ним и замполит полка Барышев. Наш непосредственный начальник Ефимов уехал за пополнением – узбеками и таджиками. Дела у нас шли отлично, погода позволяла. Стога сена росли на лугах и в расположении транспортной роты в лесу.
Работа спорилась, трудились все, даже часто посещавший нас лейтенант Гамальдинов с азартом кидал сено вилами на повозку или стог. Бездельничал один Бахарев. Ловил удочкой рыбу, загорал на песке на берегу Волхова, купался. Полезным трудом он занимался раз в неделю, получал для всей команды продукты и привозил их.
Бахарев обладал хорошим качеством – мог спать по 15 часов в сутки. Ему достаточно было лечь, как сами по себе закрывались глаза, и он видел приятное сновидение.
Стоял яркий июльский день. Мы сгребали в валы сено, копнили и стаскивали на деревянных шестах в стог. К вечеру пришел Бахарев. Он напомнил, что на данном участке работу надо закончить сегодня, так как ожидается дождь. Бахарев сел на кочку и, выбрав удобную позу, уснул в полусогнутом положении.
Мы спешили, таскали сено и кидали его вилами в стог. Раздался писклявый голос Путро. Он бежал и кричал: «Змея, змея». Я остановил его и крикнул: «Назад». Путро остановился, дрожащей рукой показывал и говорил: «Вон там». Я вернул его, он с неохотой пошел за мной, не доходя 10 метров, сказал: «Вон» – и снова ринулся убегать.
На кочке лежал, свернувшись кольцом, здоровенный уж и грелся на солнце. Я взял его за шею, встряхнул и направился к спящему Бахареву. Откинув голову назад, с полуоткрытым ртом он крепко спал. Пуговицы ворота гимнастерки были расстегнуты. Я одной рукой отделил половину ворота, из другой руки выпустил под гимнастерку соскучившегося по свободе ужа, который в одно мгновение скрылся под одеждой. Сам быстро отскочил в сторону, сделав деловой вид.
Бахарев через минуту почувствовал холодного ужа. Сначала, как подобает после приятного сна, потянулся, приводя в жизненное состояние свое тело, затем из гортани вылетел звук, похожий на рев осла, он подпрыгнул всем телом, почти не опираясь ногами и руками о землю, на высоту более 1,5 метра. С быстротой застигнутого врасплох зайца вскочил на ноги и, как балерина, закружился в вихрастом танце на месте, издавая нечленораздельные звуки. Во всю силу легких начал кричать: «Змея, змея, спасите».
Работать все бросили, сбежались к Бахареву и, надрываясь от смеха, окружили его. Вместо сожаления, оказания помощи и сочувствия бездельник увидел насмешки и злорадство, поэтому взял себя в руки, дрожащими пальцами расстегнул ремень и рывком выдернул из-под брюк майку.
Не ожидавший такого поворота уж, в последний раз скользнув по пухлому телу Бахарева, упал на землю и как ни в чем не бывало пополз в ближайшее убежище.
