— Я же взнос в цех кожевников сделал. Как посвятят меня в мастера — женюсь. Нарожает мне моя Элиф детишек…
— А ты не боишься войны, Мехмед?
— Войны? Наш султан в любой войне победит. Он, говорят, пьет вино, как вол пьет воду, но умен, как змий, и злобен, как волк. Пощипал он своих жирных овечек — придворных, а нашего брата, ремесленника, возвеличил. Освободил за наше мастерство от авариза… Без ремесел любое государство захиреет, а за мастерами можно жить, как за каменной стеной. Мы делаем вещи, которые денег стоят. Кто за нас, тот пашей не боится!
— А чего ради султану пашей бояться?
— Если бы не султан, Мурад, они бы всю Турцию прожрали!
— Ну а случись война?
— Скажу тебе по секрету, хоть мастеров на войну не берут, а я пойду за султаном Мурадом. Поглядел я белый свет, когда в Мекку шел, теперь в другие страны тянет. А если уж совсем по правде, так скажу я тебе: коли женишься, коли род заводишь, надо чтоб дети и внуки предком своим не брезговали. Пойду на войну, нарублю вражьих голов и стану тимариотом, а то сипахием…[67] Ты не забудь, завтра мое посвящение в мастера.
— Я тебя не забуду, мастер Мехмед.
— Пока еще калфа. Знаешь, дьявол на пакости падок…
Они выпили бутылку, потом вторую, обнялись, после
третьей вышли на улицу и, не в силах расстаться друг с другом, подремали в тени какого-то дувала.
Цех стамбульских кожевников в полном состава собрался в своем цеховом саду. Это был один из древнейших и таинственнейших цехов. Кожевники вели свое начало от Ахи Эврена. Однажды султан Ахи пошел на битву с врагами пророка. В одной руке он держал знамя, в другой — меч. Мечом он поражал врагов, как демон смерти. Скоро некого было убивать. Тогда пророк сказал:
— Ахи, отныне твое имя — Ахи Эврен![68]
Сподвижник пророка Али отдал за Ахи Эврена свою
дочь. В первый день свадебного пира гости съели тридцать три барана, на второй день — тридцать три черных козла, на третий — тридцать три быка.
Пророк показал Ахи Эврену шкуры.
— Вот большая работа для кожевников.
Но на следующее утро Ахи Эврен положил перед пророком девяносто девять дубленых шкур.
— Ты сумел сделать эту работу за одну ночь? — удивились гости. — Но как?
Ахи взял свою трость и провел ею по необработанной шкуре. Шкура заблестела. Али не сдержался и воскликнул:
— О, пророк! Ахи Эврен познал это ремесло. И разве он не достоин быть опоясанным?
Быть опоясанным — это и есть быть посвященным в мастера.
То было в четверг.
И теперь был четверг.
Под самой большой чинарой на коврах сидели шейх, ахи-баба, возглавлявший цех кожевников, мастера, гости. Сидящих осеняло кожаное знамя на зеленом древке — знамя цеха.
Действом командовал джигит-баши, молодой, но почитаемый цехом мастер.
Подмастерья, ожидающие посвящения, стояли в метре друг от друга, в ряд, лицом к знамени.
Все приготовления закончены. Жуткая тишина воцарилась на одно только мгновение. Она, может, для кого-то не жуткая и не долгая, но для калфы Мехмеда свет помутился. Голова кружится без вина. На верхней губе от напряжения капельки пота. И муха тут как тут. Огромная, жирная, а пошевелиться — страшно. Ведь сделаешь что не так — и миг удачи улетит, как сон.
Поднялся шейх. Голос его звенит высоко и торжественно. Калфа Мехмед знает: шейх должен читать молитву, и он читает ее, но Мехмед не слышит ни одного слова. Шейх садится на ковер. Теперь говорит ахи-баба. И удивительно — Мехмед слышит. Слышит, но ничего не видит. В глазах — зелено, как в заросшем пруду. Ахи-баба хорошо говорит, складно:
— Да будет благословен аллах! Ахи Эврен — истинное благодеяние бога. Сколько мужей сокрытых тайн в сем мире творит ему хором молитвенные призывы! Это говорим мы — истинная община нашего пророка!
По знаку джигит-баши подмастерья поставили большой палец левой ноги на большой палец правой руки. Потом скрестили на плечах руки ладонями вниз. Это была смиренная поза дервишей.
В мастера посвящались сразу четверо. Джигит-баши по очереди опоясал Мехмеда и его товарищей шелковыми поясами, трижды обернув их стан. При этом он говорил им одно из тайных имен бога: "Тахиль".
Мехмед помаленьку освоился, видел и слышал, хотя и не думал еще. Совершал четырехкратные поклоны не хуже других, а тут вышел от мастеров их чауш, взял его за ухо — первого — и вывел на середину. Держа за ухо больно, он обратился к ахи-баба:
— Подмастерье Мехмед просит разрешения воспринять благословение от очага старца старцев. Вы все — шейх, ахи-баба, джигит-баши, старые мастера, что скажете?
Мастера сделали вид, что тяжко задумались, а калфа Мехмед от наступившей тишины заледенел, и вовремя — ведь не примерзни к земле ноги — сбежал бы!
Ахи-баба спросил, обращаясь к мастерам:
— Искусен ли в ремесле калфа Мехмед?
Мастер Мехмеда с достоинством ответствовал:
— Да, ага! Калфа Мехмед хорошо изучил ремесло.
Рука чауша вновь вцепилась в огненное ухо Мехмеда.
