— А у нас тоже есть святая вода! — сказала Надежда и прикусила язык. Зачем лишний раз напоминать о том, что ты христианка.
— Тебе нужно перейти в нашу веру! — твердо и жестко сказала Мавуша. — Это нужно не мне — тебе.
Надежда вспомнила своего хозяина.
"Глаза бы небось вытаращил, когда бы узнал, что девка его крепостная, Надька, Васькина дочь, при самом хане была. И хан обходился с ней как с королевой. Пальцем не тронул. Видно, для султана берег".
Надежда вдруг вспомнила ночь, когда везли ее в повозке из Кафы. Вспомнила русского парня Ивана, которого просила передать Рязани-матушке поклон.
"Вырвался ли из полона добрый молодец?"
И захотелось, чтоб вырвался.
Такому нельзя пропасть.
Всю ночь молила Матерь Божью за Ивана. Он-то небось тоже не забыл ее, Надежду.
Абдул хитрый татарин. Как солнце на закат, пленников па запор, в сарай. И того ему мало — для каждого своя цепь, а котел с баландой — один на всех. Поставит посередине — тянись. Голодно. Кто посильней, да у кого руки длинные, тот и прав. А все же держались, не особачились. Каждый съедал свое.
Ивану другая участь. Спит в шалаше, на пасеке. Ест вволю. Еда у него та же, что и у хозяина. На ночь ноги в колодки, а так — совсем свободный.
Иван к своим просился, в сарай, чтобы как все. Абдул смеется:
— Твои друзья — волы, а ты золотая голова. Мало ли у меня пленников было, а ты вон всего ничего живешь, а я уже мед сам ем и на продажу есть.
Просил Иван разрешения харчами с товарищами делиться. Абдул руками разводит:
— Я хочу, чтоб ты сильный был. По горам ходишь, пчел ищешь. Делись — только работай так, как работал.
Понес Иван еду в сарай, а мужики нос отвернули. Мол, снюхался с татарвой, ну и жирей себе. Нам твоя собачья еда не надобна.
Обиделся Иван, а что поделаешь: им хуже, они к правде ближе.
Сидел как-то Иван на бугорке возле сакли.
Ночь стояла лунная. На душе хорошо, а больно — о доме думал. Так, видно, от луны набежало. Татары, хоть и басурмане, а тоже в душе у них белая мышка.
Девчонки их, татарские, собрались где-то неподалеку и запели. Ладно у них получается. Иван понимает, о чем поют.
Не бойся, розою тебя не назову, Жизнь
розы слишком коротка. Чего гадать?
Что судьбою назначено, То, поживя,
увидим. Серебряная пряжка пояса,
А платье простенькое у госпожи.
Но, боже мой, глаза! Они такие голубые!
Голубые, голубые, голубые!
Песня кончилась. Засмеялись.
— Хорошо?
Вздрогнул Иван. Абдул сзади подкрался.
— Давай женю тебя. Красивую татарку возьмешь. Она тебе сына родит. Тогда и колода не нужна! Не побежишь.
Засмеялся Иван.
— Пока не налажу пасеку, не убегу, Абдул. Можешь быть спокоен.
— А потом?
— Как бог даст.
Теперь Абдул засмеялся.
— Хороший ты человек, Иван. Я бы твоим соседом согласился быть. Плохо дружков кормлю? Так они и работают худо. Как волка ни корми — в кусты глядит.
— Они в Крым пришли не своей волей. Хорошо ли человеку по-скотски ясть?
— О побеге и не думай. Не хочу тебя на цепь сажать. Сейчас у нас новый царь — новые порядки. Скоро в большой набег пойдем, за Азов мстить. Так-то!.. Лучше татарку себе пригляди.
Ушел.
Луна играет, молодые играют.
Кобыла где-то за буграми тоненько заржала, друга зовет.
Солнце не взошло, а Иван поднялся. Июнь — пчелам самая работа. В июне шалфей цветет, донник, синяк, мышиный горошек, а главное — липа да гречиха.
Иван уже десять ульев поставил, а сегодня поутру еще два. Из сильных ульев, где много было молодых пчел и где пчелы-кормилицы заложили роевые маточники, Иван взял рамку с личинками маток и поставил в новые ульи. К этим
рамкам присоединил еще по две рамки печатного расплода. И — с богом! Плодись, пчела, работай!
После утренней молитвы к Ивану на пасеку пришли его помощники, старший сын Абдула Халим и приблудный татарчонок Амет Эрен. Обоим по шестнадцать. Но какие разные!
Халим * и вправду кроткий, хотя отец назвал его так, надеясь, что сын, обманув судьбу, вырастет сильным.
Амет Эрен имя получил в честь святого татарского воина. И тоже имя свое оправдывал. Йлой, угрюмый. Одна рука на пистолете, другая — на сабле, того и гляди голову снесет.
Амет Эрен уехал из дома поступить к новому хану на службу. Не взяли — молод. Домой, однако, возвратиться не пожелал. Решил ждать лучших времен у дальнего родственника сеймена Абдула. Абдул, чтобы занять мальчишку делом, приставил его сторожить Ивана, приказал строго-настрого не обижать русского.
— Сегодня далеко нам. К большой липе пойдем! — сказал Иван своим стражам и помощникам.
— В горы? — Амет Эрен снял с пояса пистолет, сел на камень и нарочито тщательно стал заряжать.
Иван усмехнулся: "Волчонок".
В горы поехали на лошадях, впереди Халим, за ним Иван, позади Амет Эрен.
Ехал Иван, дорогу примечал, думал, как сподручней цепи выломать, мужиков освободить.
— Вот что, — сказал Халиму строго, — меду пчеле на зиму надо оставлять фунтов пятьдесят, понял? Матку больше двух лет держать нельзя. Каждый год половину маток менять надо.
— А зачем ты это мне говоришь? — У Халима в глазах огонек подозрения.
