Приехал к Абдулу в ту ночь человек Маметiи-ага. Маметша приказывал Абдулу ехать с молодым Ширин-беем. Бей молод, ему надо помочь, и присмотреться к нему следует. Хорошо бы из первых рук узнать, что ширинские беи говорят о новом хане Бегадыре.
С Абдулом ушел в набег и Амет Эрен. Жить рядом с Иваном невыносимо. И разве только для того родился он, Амет Эрен, чтобы сторожить рабов? Его дело — брать в рабство. И не людишек — народы.
Отряд ушел на заре. Жена Абдула плакала. Дочка радовалась — отец наряды из похода привезет. Халим за ночь повзрослел. Все хозяйство теперь на его плечах.
Некогда печалиться. Пора за медом. Иван десять бочек велел брать. Война татарину — прибыль. Только ведь за эту прибыль жизнями платят. А тут одно дерево вон какую прибыль обещает. В походе столько не награбишь.
Задумался Халим. Крепко задумался.
— Пора запрягать, — Это Иван подошел. Хмурый он сегодня. Видно, спал плохо.
Десять арб, десять бочек, десять лошадей — десять возчиков. Девять возчиков — русские, десятый — валах. Три татарина с ружьями и саблями — охрана. Халим тоже на лошади, а Иван верхом на бочке на первой арбе, где возчиком Сеня, опасный мужик.
Сеня от Ивана нос воротит: больно весел что-то прихвостень басурманский. И вдруг то ли ветерок, то ли шепоток:
гт Сиди как сидишь! Слушай! — И громко Халиму: — Топоры не забыли взять? Веревки? Пилу?
— Не забыл, Иван.
— Хорошо! — И опять ветерок-шепоток: — Будем липу валить, шепни ребятам, чтобы готовились…
Халим к арбе подъехал. Иван в разговоры тут же пустился…
— О чем, молодой хозяин, кручина?
— За отца что-то боюсь. Сердце ноет. Зачем в набеги ходить? Разводи пчел, медом торгуй.
— У вас тут рай. Такие сады можно поднять. Только работать надо.
— В походы ходить тоже работа, — усмехнулся Халим.
— Не горюй. Привезем, Халим, меду, кислушку заделаем. Не пивал небось? На ведро воды — шесть фунтов меда, хмельку в него, и на запор, в бочонок. Чем дольше простоит, тем крепче. А какой квас медовый! Не пивал? Эх, Халим! Запоминай, брат, пока жив Иван. На пару ведер воды — два-три фунта меда и столько же изюма. Воду вскипятить надо, но остудить. Муки пригоршню, дрожжец. Пять дней постоит — готов квасок.
У Халима двигаются губы, шепчет про себя слова, запоминает. Иван вокруг своей головы рукой покрутил.
— Улеглось?
— Улеглось! — улыбнулся Халим Ивану, проскакал вперед, дорога пошла узкая.
Иван шепчет:
— Как дерево станет валиться, бросайтесь на стражу. По трое на каждого. Я за Халимом присмотрю.
У Сени по лицу красные пятна: то ли стыдно, что об Иване плохо говорил, то ли на радостях кровь загуляла.
— Па-берегись!
Качнулась столетняя липа. Замахала ветками, за небо цепляется, как тонущий за воду.
— Па-берегись!
Побежали лесорубы в стороны. Татары тоже глядят, как дерево перед смертью танцует. Поглядка вышла накладной. Накинулись на них! Кого до смерти зашибли, кого поранили. Раненых Иван добивать не велел. Халиму руки-ноги сам вязал и все о пчеле говорил:
— Помни: постареет матка — меняй. Новая матка — новые пчелы. Как матку сменишь — старые пчелы тоже вымрут. Пара месяцев — и готово. На зиму не скупись, оставляй пчелам больше меда, самое малое фунтов сорок…
Ивану кричат:
— Кончай тары-бары!
— Кончил. Харч забрали?
— Взяли.
— Меду берите больше. Чтоб у каждого был. Дорога у нас голодная и далекая, господи, помогай!
Поскакали, и валах тоже с русскими подался.
Двигаться решили к морю. Морем на Русь выходить.
Через Перекоп не прошмыгнешь. Там теперь все татарское войско.
Господи, как далеко ты, родина!
Господи, окрыли!
Беглец Георгий увидал пашню, и сердце у него заколотилось в виски — соображай, парень. Ему в странствии уже пришлось улепетывать от татар и от своих прятаться, просить подаяния, воровать курей да гусей.
Коли пашня, так и жилье. Чье вот только?
Господи! Где ж они, казаки? Далеко ли еще до них?
Подошел Георгий к пашне — озадачился.
Земля наизнанку после утреннего дождя, чернее дегтя. Тяжелые, неборонованные пласты под небом и солнцем сияли и синели.
Какой пахарь, на каких таких дюжих конях распорол сохою стожильную кожу дикой степи? Может, исполин какой? Место — простор и безлюдь… Тут жди такого, чего промежду людей не слыхано, не видано, да и не выдумано.
Встревожился Георгий, а отчего — сам не поймет. Туда- сюда головой закрутил: в небе — жаворонки, в степи — никого. Колдовская пашня. Невесть откуда начата, борозды за бугор уходят, а до вершины бугра чуть помене версты, и еще одна притча: десяток борозд у ног Георгия, а другой десяток едва через бугор переполз, а третий на самом бугре, на вершине споткнулся.
И тут Георгий увидал человека.
Заслонясь ладонью от солнышка, глядел человек на жаворонка. Жаворонок толстенький, кубышкой. На одной песне в небе держится. Плоть вниз его к земле жмет, а песня подкидывает в сферы, в синеструй, к благодати.
Подошел Георгий к человеку, поклонился ему, поздрав- ствовался. Человек на поклон ему поклоном ответил, а глазами все на жаворонка.
— Одна радость у меня теперь. Сам, как птица, того гляди улетишь.
