Но самое удивительное в этой книге – ее можно читать наоборот, с конца. Тогда Карл вначале богобоязненный и справедливый, а потом – драчливый, вороватый, бессовестный. Зверь, одним словом. А можно перескакивать: в конец – в начало, в конец – в начало. Тогда Карл постоянно меняется. То хороший, то плохой. Вся жизнь между кожаными крышками переплета, а в жизни, мне кажется, так оно и есть. То хороший, то плохой, хотя… нет, в жизни не так. В жизни время идет в одном направлении, а в книге со временем можно делать все что хочешь. Даже жутковато.
На полке у проста книги стоят корешок к корешку, стоят и загадочно поблескивают старой позолотой, а между корешками полно самых разных времен. Время, которое пошло, чтобы книгу написать, время, которое в ней описано, время, которое тебе понадобилось, чтобы ее прочитать. А если полка длинная, книги вмещают куда больше времени, чем длится жизнь. И времени, и мыслей – думай хоть с утра до ночи, столько не надумаешь. А если сидеть всю жизнь и читать, читать… за едой читать, ночью читать, ничего больше не делать, только читать, – и все равно не хватит времени, чтобы узнать и понять все мысли. Это только на одной полке. А если набить книгами целый дом! Представить такое – голова кружится.
– Есть такие дома, – сказал прост. – Они называются библиотеками.
– Не может быть, – не поверил я.
– Я сам был в таком.
– Где? Нет… не может быть.
– В Хернёсанде. В Упсале. Во многих городах.
– Это, должно быть, ужасно…
Прост недоуменно посмотрел на меня – он, кажется, не находил в библиотеках ничего ужасного.
– Так много… такого разного времени… – заикаясь, я попытался объяснить, – никто и никогда не сможет прочитать все эти книги!
– Думаю, не сможет.
– Только… только Бог.
– Бог, конечно. Само собой. Может, в этом и смысл библиотек – они помогают понять величие Бога.
– Но… если есть библиотеки… зачем тогда церкви?
Прост не ответил и отвернулся к окну. Я испугался, что он рассердился, но когда учитель вновь на меня посмотрел, гнева в его взгляде не было. Что-то другое… растерянность, слабость… Может быть, страх.
На следующий день прост пригласил к себе секретаря полицейской управы Михельссона и попросил, чтобы тот приехал один, без исправника Браге. Я хотел было уйти, но учитель попросил меня присутствовать при разговоре.
Мы прошли в рабочий кабинет. Михельссон, едва переступив порог, вежливо снял форменную фуражку и пригладил редкие волосы.
– Садитесь, садитесь. – Прост был само радушие. Показал нам на стулья и занял место за столом. – Погода, слава Господу, немного наладилась. – Тут я подумал, что про любую погоду по сравнению с той, что была накануне, можно сказать «наладилась». – Как урожай?
– Закрома у родителей полны. Неплохой год.
– А ваши родители живут…
– В Пелло. Старшие братья остались на хуторе, а я вот… по служебной линии.
– Значит, господин Михельссон младший?
– Самый младший. Нас десятеро.
– И вы ведь пока не женаты?
– У меня есть… есть невеста в Пелло. Мать нашла. Очень скромная, из хорошей семьи.
– Это же замечательно!
– И она, и я учились у Юхани Рааттамаа. Это Юхани научил нас читать и писать.
– Смотрите-ка… вот ведь как бывает.
– Очень добрый и умный человек. Юхани, я имею в виду.
– Рад слышать, – улыбнулся прост. – А вы, господин Михельссон, уездный секретарь… это же куча работы! Писать, писать и писать…
– На моей обязанности все протоколы.
– Я слышал, в уезде очень ценят ваш необычайно красивый почерк.
– Да? Ну не знаю…
– Что вы! Все только и говорят – какой замечательный почерк у секретаря Михельссона! Это, знаете, не каждый… – Прост протянул ему лист бумаги: – Сделайте одолжение, порадуйте нас своим искусством.
Секретарь заметно смутился.
– Ну что вы… не могу же я…
– Сам-то я пишу как курица лапой, – поспешил пожаловаться прост. – Юсси то и дело ворчит – трудно, мол, читать ваши закорюки. Правда, Юсси? Нет, господин секретарь, всего несколько слов… я потом срисую.
Я, по-моему, ни разу не только не ворчал – даже не пожаловался, но на всякий случай промолчал.
Михельссон, помявшись, подвинулся к столу, пошарил по карманам, извлек карандаш и склонился над бумагой.
– Секундочку… позвольте очинить ваш карандаш. Это будет для меня большой честью – готовить карандаши для знаменитого каллиграфа.
Не дожидаясь ответа, он выхватил у Михельссона и без того острый карандаш и быстро очинил его карманным ножом. Стружки падали прямо на стол, он небрежно отодвинул их в сторону.
Михельссон получил назад свое орудие производства и написал несколько слов. Сразу было понятно – для него это привычное дело. Но изящные и в то же время экономные движения пишущего секретаря проста интересовали мало. Его интересовало то же, что и меня.
И он, и я убедились: Михельссон пишет правой рукой.
Прост взял лист и прочитал:
