Но самое интересное, что по всем основам бытия, как-то: жизнь, смерть и прочее, я точно так же думаю, только Слепецкий опирается при этом на себя, а я на маму. Быть может, мама упрощает, и даже огрубляет, но и здесь я с ней согласен. «Человек придумал бога из страха перед силами природы, а из страха смерти он придумал загробную жизнь». Кстати, мама совершенно не боится смерти – когда в прошлом году умерла ее лучшая подруга, она даже на похороны не пошла. «Зачем? Чтобы смотреть на мертвый труп? Но это уже не моя Зина». (Подругу звали Зинаида Ивановна, она работала всю жизнь судьей.)
«Пусть оттуда кто-нибудь вернется, безразлично – из ада или из рая – и расскажет, как там всё. Причем в деталях. Тогда я поверю. Сперва в загробную жизнь, а потом и в бога!» – Слепецкий под утро так разошелся, что даже страшно стало. Страшно, но и радостно, потому что я точно так же думаю, этот умнейший человек говорит так, как я хотел бы говорить, но не могу (чукча не писатель, чукча – читатель, а тут – писатель, самый настоящий писатель, он читает мои перепутанные мысли, распутывает их и облекает в отточенные страстные фразы.) «Уж как древние египтяне в загробную жизнь верили, целых пять тысяч лет, сами в глинобитных хижинах ютились, а город мертвых – из гранита, пирамиды, набитые золотом, секрет мумифицирования наука до сих пор разгадать не может, и что? Пирамиды давно разграблены, по городу мертвых бродят толпы туристов, а бывшие фараоны лежат в музеях с инвентарными номерками, школьники смотрят на них и хихикают». «Знаете, что сказал Борхес в одном из последних интервью? “Там ничего нет”». О! «Там ничего нет!» Нет-то нет, милейший Дмитрий Ильич, я с вами совершенно согласен, но ведь от этого не легче… Вон Валентина Ивановна как убивалась… Но, с другой стороны, – если бы она знала точно, что тот человек, которого убили, теперь в раю, разве ее горе от этого уменьшилось бы? Ад, рай или ничто? С одной стороны, кажется, выбор, а с другой – никакого выбора и нет.
Человека убили,
Человека убили…[34]
