Он наклоняется ко мне и произносит на ухо слово. Матерное. Не люблю мат… Он подходит к Валентине Ивановне, подхватывает ее на руки, как маленького ребенка, как внезапно заболевшую девочку, и несет к двери, а за ним все остальные, и последний – Харон: тук-тук-тук… И снова тихо. Как будто ничего не было… Не люблю мат. Не люблю. Иногда, и даже довольно часто некоторые люди говорили мне, что я какой-то не такой, в смысле – не такой, как все, да те же конюхи на ипподроме мне это говорили, и меня это очень веселило. Они не могли понять – в чем дело, а дело заключалось в том, что я не ругался матом. Никогда. И не ругаюсь. И не буду. «Мат – это словесная грязь». Мама. Я за свободу слова, но если можно – без мата. И я уверен, что можно. И нужно. Нужно – ввести не цензуру, нет, но – запрет на публичное употребление и использование в печати непечатных слов. А за использование – штраф. (И довольно значительный.) А деньги, вырученные от этих штрафов, пустить на развитие русской словесности, направить в Пушкинский дом в Ленинград, да тем же толстым журналам отдать – стыдно ведь, что богатый заморский дядя их кормит. Непечатное не должно печататься именно потому, что оно – НЕпечатное. И свобода слова здесь совершенно ни при чем! Из-за этого мата, кстати, я потерял своего любимого кинорежиссера Сергея Соловьева. Его «Сто дней после детства» – это нечто… А «Спасатель» я смотрел целых три раза… Казалось бы, Сергей Соловьев как художник выстрадал свободу слова. Но как он эту свободу использовал? «Дом под звездным небом» – мат! Я вышел из кинотеатра убитый. Все последующие фильмы этого режиссера я уже не смотрел. И смотреть не буду. А если посмотреть с другой стороны? Сергей Соловьев меня как зрителя тоже потерял. Кому от этого лучше? Мне? Сергею Соловьеву? Государству, которое с меня за билет денег не получило? Никому! То есть всем. Всем хуже. Кстати, а кто является режиссером фильма «Курьер»? – Кто-кто, ну конечно же – Сергей Соловьев![32] Рука чувствуется. – Странно, что раньше мне это в голову не приходило. А рука действительно чувствуется. Хороший фильм. Хороший. А главное – без мата. На эту тему мы с Герой однажды поспорили – на тему мата, но только не в кино, а в литературе. Гера утверждал, что литература не имеет никакого отношения к реальной жизни, потому что в жизни сплошь и рядом матерятся, а в литературе – нет.
– Ну почему же нет, – сказал я, – почитай современных писателей, того же Вениамина Малофеева.
Я, конечно, блефовал, потому что сам не читал данного автора, а вдруг в его произведениях мата нет, хотя я не думаю, что нет, я почему-то уверен, что есть, потому что писатель, который говорит, что русская литература умерла, не может не употреблять данные слова и термины в своих произведениях.
Гера отмахнулся:
– Это всё не то…
Я возликовал:
– Ага, значит, это плохая литература! А может, она потому и плохая, что не имеет внутренних запретов? Можно всё, а написано плохо! А может, потому и плохо, что можно всё? А есть литература огромная и прекрасная, где нет и духа всей этой гадости! Перечитай «Войну и мир», все его четыре тома, и попробуй найти там хоть одно подобное слово. И снова я блефовал. Сцена охоты, сцена охоты…[33]
Хорошо, что Гера Толстого не любит и «Войну и мир», кажется, до конца не дочитал. Но, что мог позволить себе Лев Николаевич, не позволено больше никому. А однажды Алиска… Я услышал от нее подобное слово… Она произнесла его тихо, но я услышал… А дальше не знаю, что со мной случилось.
– Прости меня, Алисуш! – сказал я.
– За что, папа?
– За то, что я не смог оградить тебя от этой грязи.
Алиска все поняла и залилась
Человека убили,
Человека убили…
Как-то там дальше… Убили? Или сам упал? Нет, не понимаю и не пойму – как? Как это? Был человек, и нет человека…
Человека убили,
Человека убили…
Как же все-таки дальше? Был бы здесь Слепецкий, он бы наверняка подсказал… А все-таки умнейший человек этот Слепецкий… Дмитрий Ильич. А покажите мне человека, который бы вот так, с
Человека убили,
Человека убили!
