Товарищи!
Я обратился к вам так, как не принято сейчас обращаться в нашем кругу, не для того, чтобы спровоцировать дискуссию или вызвать чье-то недовольство, и даже вижу, как недоволен господин защитник, наш знаменитый адвокат Михал Михалыч Мешанкин. Но это возврат не к временам коммунистического прошлого, а к еще более далеким временам, из которых, кстати, коммунисты и выкрали данное обращение. Как, впрочем, и многое другое. В дореволюционной России данное слово существовало в союзе с такими словами, как министр и прокурор: товарищ министра и товарищ прокурора. Я, прокурор, считаю всех здесь собравшихся своими товарищами и поэтому так к вам обратился. В данном случае вы все здесь – товарищи Генерального прокурора, так как именно я сам по своей воле вызвался быть государственным обвинителем.
Почему я это делаю, есть, как говорится, дела поважнее. Да, отчасти я это делаю вынужденно. Мне приходилось уже реагировать на намеки, что дело Золоторотова как-то связано с моим назначением на высокий пост. Если и связано, то только хронологически. Десятого ноября прошлого года я взял Золоторотова, тринадцатого ноября Президент подписал указ о моем назначении. Но здесь, на закрытом судебном заседании, в узком, так сказать, кругу я могу рассказать, что подобные указы быстро подписываются, но долго готовятся и ждут своей очереди. Указ о моем назначении Генпрокурором был составлен еще в Сибири, задолго до появления Золоторотова в поле зрения правоохранительных органов, и просто ждал своей очереди в так называемой Красной папке. Очередь подошла, Президент подписал указ, и Золоторотов здесь ни при чем. Теперь о самом Золоторотове. Почему-то все решили, что я взял его наугад. Ехал, увидел, остановил… Так все это выглядело в известном телерепортаже, когда я его брал, для широкой, так сказать, публики. Но здесь собрались профессионалы, и между нами я могу сказать – этому предшествовали месяцы кропотливого труда следователей и криминалистов. Приходится сожалеть, что дело московского Чикатило перестало волновать широкую общественность еще до вынесения приговора, ушло в тень более шумного дела о милицейском наркобароне. Кстати, я тоже брал полковника Захарика, но уже в роли Генерального прокурора. Какой же интерес я мог преследовать здесь? Тут мои недоброжелатели стыдливо замолкают. Но чтобы окончательно заткнуть им рот, я готов и в деле милицейского наркобарона быть государственным обвинителем. Там, кстати, суд будет открытым, и тогда уже вся страна узнает, кто находится на стороне закона, а кто преследует свои корыстные, эгоистические интересы. Я заинтересован только в одном – в главенстве закона в любом деле, начиная от неуплаты за проезд в общественном транспорте и кончая тяжкими преступлениями. Имей я такую возможность, я бы выступал в качестве обвинителя в каждом рассматриваемом в суде деле.
