Ты не делал того, что все делают, делал то, чего никто не делает, и всё делал так, как никто не делает, и фокус в том, что именно так и надо делать. Ты делал и был прав! Любил жену, с которой в этой стране не переспал разве только твой друг, да и то пришлось буквально отбиваться, любил – и был прав! Души не чаял в дочери, которую не признавали твоей даже дети. Смотрел на шнобель, которым ее Дерновой одарил, и находил в нем собственную курносость. И опять был прав! А в собственной матери, помешавшейся на коммунистической идее, маразматической, злобной, ненавидящей всех старухе, находил интеллект Софьи Ковалевской и добродетельность матери Терезы. И в этом ты, конечно, прав. Дешевую проститутку считал королевой, не смея дотронуться до нее пальцем. И опять прав! И называл другом изолгавшегося, испаскудившегося, ничтожного человека, который уже давно не человек, а дерьмо собачье…
Знаешь, а ведь я тебе завидовал, сколько тебя знал – завидовал. Кажется – кому, казалось бы – чему? Я – тебе, твоей способности любить. Я никогда никого не любил, не мог, не получалось, видел по тебе, как это… Как это прекрасно…
Свою неспособность любить я компенсировал способностью купить… Но я пытался, пытался…
Под твоим благотворным влиянием я даже пытался заниматься благотворительностью. Детским домам, например, помогать… Я в детстве завидовал детдомовским, тому, что у них ни папы, ни мамы… Так вот – воруют! Приносишь деньги директору – ворует директор, приносишь вещи воспитателям – воруют воспитатели. А дети, которым от всех твоих даров досталось по петушку на палочке, лижут этого петушка, смотрят на тебя и ненавидят. После того, как они прокололи в моем «ягуаре» все четыре колеса, я оставил благотворительность, а тебе ничего этого не рассказывал, чтобы не травмировать. Нет, я не требую любви, не жажду благодарности, но ненавидеть-то меня за что?
Я лично общался с миллионом отечественных чиновников, и ни один, я подчеркиваю, ни один ни разу не отказался от взятки. И не то чтоб я так предлагал, что нельзя отказаться, наоборот, сами просили, клянчили, требовали: «Дай! Дай! Дай!» В девяносто четвертом, что ли, году, Верховная Рада Украины приняла под мой бизнес закон. Из-за моего харьковского детства они считают меня своим, правда, не знаю кем: хохлом, немцем или жидом. Так знаешь, сколько мне это стоило? Десять тысяч долларов. Я собственными глазами видел, как перед входом в их вшивый парламент депутатам раздавали тощие конвертики. По сотне, я думаю, на рыло. Ты, конечно, скажешь, что то Украина, а это – Россия. А я на это у тебя спрошу: Гоголь чей писатель? Все мы одним миром мазаны. Русским. Рашка по-прежнему занимает 1/6 часть суши. Мы всех проглотим, переварим и выкакаем, и будет одно русское дерьмо.
Знаешь, почему я не посвящал тебя в свой бизнес? Казалось, чего проще – сделать тебя президентом одной из моих гоп-компаний, положить оклад в пару-тройку тысяч баксов, одеть в приличный костюм, и живи, друг, не бедствуй. Хотел, но вовремя одумался. Ты же не будешь, как все остальные мои президенты, болванчиком сидеть. Ты же будешь все время удивляться: «А это что? А это зачем? А почему? А почему?» То, чем ты являешься, находится в непримиримом противоречии с тем, чем я занимаюсь. Ты бы разрушил весь мой бизнес изнутри. Он бы рухнул. От стыда. К тому же он у меня не такой большой. Был. Другое дело – бизнес Наума. Ты бы затерялся в его блуждающих по свету ворованных миллиардах, в толпах жаждущих хоть как-то услужить хозяину, за что он допустит к корыту и можно попытаться сунуть в него хотя бы одно копытце, а лучше присосаться к последнему, недоразвитому сосочку и – развивать его, развивать! Но дело-то в том, что ты к нему не пойдешь, с голоду будешь подыхать, газетами станешь торговать в переходе, а не пойдешь к нему. Потому что тебе стыдно. Потому что у тебя есть совесть. Знаешь, на чьи деньги существует так называемая партия «Чистые руки»? Угадай с трех раз. Наш бывший однокурсник, отец твоей дочери, присосался и развивает…
