Он плачет? Да, плачет, а я смотрю на него и думаю: а что если он и есть – Колька Золотоносов? Неужели я с ним все-таки встретился? Колька Золотоносов – человек, которому хуже, чем мне. Хорошо помню, как он появился, хотя было это очень давно – я учился то ли в первом, то ли во втором классе, и у меня разболелся зуб, верхний справа. Я ужасно разнервничался, но мама быстро меня успокоила, предложив представить себе мальчика, которому сейчас хуже, чем мне. Еще хуже. «Представь, у него болит сейчас не один зуб, а целых два: верхний и нижний. И не только справа, но и слева». Я представил, и сразу стало легче. Так родился мой Колька Золотоносов. (Имя и фамилия придумались позднее.) Он был на год младше меня и выглядел, как пародия на меня: еще более щуплый, еще более белобрысый, а нос торчал, как у Буратино! У него тоже не было отца, а мать работала продавцом в гастрономе, торговала колбасой и ветчиной и сама походила на ветчину – огромная, с красным бородавчатым лицом, крикливая, злая. Она била сына. Разумеется, Колька учился хуже меня: там, где у меня были четверки, у Кольки стояли трояки с минусом, у меня была всего лишь одна двойка (по математике), у него – четыре. Во всем, абсолютно во всем Колька Золотоносов был хуже меня: я прыгал в высоту метр пять сантиметров, что было самым плохим результатом в классе, но Колька не мог взять и метра; меня долго не принимали в пионеры, его, кажется, так и не приняли; наша школьная красавица Павлинова со мной иногда даже разговаривала, его же совершенно не замечала. Дружбы между нами быть не могло – мы просто «сидели» за одной партой, ни разу, правда, не попросив учителя нас рассадить. Уже став взрослым, я понял: мой эфемерный двойник помогал мне в детстве, которое, вопреки расхожему мнению, было не счастливым, а трудным и даже жестоким. Теперь я понимаю – если бы был жив мой отец, Колька Золотоносов не родился бы… О, как я завидовал всем дворовым пацанам, у которых были отцы! Те пили, матерились, по целым воскресеньям забивали во дворе «козла», обижали жен и лупили детей, по сути своей они были жалкими, никчемными мужичками, но они – были! Однажды (втайне от мамы) я пил газировку из уличного автомата (это запрещалось категорически), а рядом пили газировку до смешного похожие отец и сын – оба рыжие, оба с зелеными глазами, только у отца топорщились под носом проволочные усы. Я пил свою газировку без сиропа и, не отрываясь от стакана, скосив взгляд, утайкой за ними наблюдал. Они выдули по три стакана с двойным, удовлетворенно погладили животы, рыгнули, и отец сказал – серьезно и деловито:
– А теперь завязывай конец и пошли дальше.
Нет, о таком я даже не мечтал… Однажды, помню, додумался до того, что пусть бы он, мой отец, был даже не человеком, а, например, лягушонком, пусть даже лягушонком, хотя бы лягушонком – простой лягой, холодной, безмолвной, неподвижной. (Только, чур, чтобы точно знать, что это мой отец!) Он сидел бы у меня на ладони и молча смотрел бы на меня, а я смотрел бы в его выпуклые лягушачьи глаза и гладил по холодной влажной спинке. Отец, мой отец…
Несомненно, мама – гениальный педагог: вовремя заметив эти «страдания юного Вертера», она сказала: «Когда мне трудно, когда мне плохо, когда хочется упасть, я вспоминаю об отце и иду дальше». Отец смотрел на нас с единственной оставшейся фотографии: высокий, плечистый, в расстегнутой на груди клетчатой ковбойке – смотрел и улыбался широко и белозубо… За ним стояла брезентовая палатка, а дальше – тайга. «Он в этой палатке сгорел?» – спросил я у мамы. «В другой», – ответила она и отвернулась… Среди ее документов особое место занимала справка. Документы лежали в папке, а она в отдельной коробочке из папье-маше. «СПРАВКА О СМЕРТИ ЗОЛОТОРОТОВА АЛЕКСЕЯ АЛЕКСЕЕВИЧА, погибшего при исполнении служебных обязанностей в геологической экспедиции… Справка выдана его жене ТВЁРДОХЛЕБОВОЙ АННЕ АНДРЕЕВНЕ». Камни – образцы пород, которые отец привез из последней экспедиции, трогать разрешалось, и я трогал их, гладил, целовал, иногда даже засыпал с ними, а потом обнаруживал среди ночи под боком; а вот геологический молоток отца снимать со стены запрещалось. Он был укреплен на вбитых в стену гвоздях почти под самым потолком, и я стоял внизу часами и, задрав голову, смотрел… Увидев впервые художественный фильм «Коммунист», я побежал сперва к фотографии, а потом к маме. «Они похожи?» – спросил я. Мама улыбнулась и кивнула. Потом, уже много позже, я прочитал у Евгения Александровича:
Урбанский Женька,чёрт зубастый,меня ручищами сграбастай! —
