Свечка. Том 1 полностью

Мама никогда не говорила мне, что в жизни мужчины должна быть только одна женщина, а в жизни женщины соответственно один мужчина, – никогда не говорила, но я видел это воочию, являясь свидетелем того, как достойно она хранит память об отце, как бережет свою единственную любовь, и ее неозвученное жизненное кредо стало для меня аксиомой: У МУЖЧИНЫ ДОЛЖНА БЫТЬ ОДНА ЖЕНЩИНА! (Когда в моей жизни появилась Даша, я, с одной стороны, был очень счастлив, но с другой – ужасно страдал, потому что получалось: я изменял не только Женьке и своим принципам, самое страшное – я изменял маме! Но… ведь… самого главного, того, что венчает отношения мужчины и женщины, у нас с Дашей не было, был только поцелуй, один, тот самый, такой трогательный – в голову, который Даша так остроумно назвала потом контрольным. Не знаю, может, и не будет у меня с Дашей того, что венчает отношения мужчины и женщины, что ж, пусть будет так, но, признаться, в глубине души я все-таки верю… У Михаила Ромма был такой прекрасный фильм «И все-таки я верю…», вот и я тоже все-таки – верю! И я даже знаю, когда это случится – в новогоднюю ночь, когда мы будем встречать Новый двухтысячный год! И ты будешь такая красивая, такая же красивая, как…)

– Любишь баб, Козлов?

Валентина Ивановна смотрит на меня и улыбается. Я смотрю на нее, лихорадочно соображая, откуда она это знает (только, разумеется, не баб, а женщин), и вдруг ощущаю, как за шиворот ползут противные капельки пота, а это значит, что я уже красный, как рак красный. Заметила, все ясно – заметила… Я не заметил, как на нее засмотрелся, а она заметила… Как же стыдно! Да, так оно и было: я сидел вот так же, как сижу, а Валентина Ивановна наклонилась над низеньким столиком, наливая чай, и в вырезе ее платья на груди увидел, нет, ничего особенного я там не увидел, – одну лишь полосочку, малюсенькую полосочку у самого основания, но мне и этого достаточно, и даже больше, чем достаточно, потому что эта полосочка – самое прекрасное, что, на мой взгляд, есть в женщине, – увидел и не заметил, как засмотрелся, а Валентина Ивановна заметила… Стыдно, как же стыдно! Стыдно и нехорошо… Но в свое оправдание, в свое единственное оправдание хочу сказать, что смотрел я на Валентину Ивановну не как на конкретную женщину, а как на женщину вообще, как на женщину – существо высшего порядка; в моем взгляде не было ничего, что могло бы обидеть ее или оскорбить, потому что точно так же я смотрел на копию скульптуры Венеры Милосской древнегреческого скульптора, кажется, Праксителя, в Пушкинском музее или портрет Иды Рубинштейн русского художника Перова или Серова, я смотрел на Валентину Ивановну как на женщину с большой буквы – на Женщину, которую любил, люблю и буду любить и не собираюсь от своей любви отрекаться!

– Люблю…

– Я вижу…

(Точно – увидела!)

– Только… Я не Козлов…

– Да я знаю, что не Козлов. Я вообще все про тебя знаю.

– Откуда?

– Оттуда.

Из «Дела»? Но – что? Что она может про меня знать?

– Что? Что вы про меня конкретно знаете?

Улыбается.

– Скобки круглые, скобки квадратные и какие там еще?

Ах это! Неписигин показал ей ту дурацкую бумажку, которую я бросил в урну, а он подобрал, прочитал и спрятал в карман. А потом дал прочесть ей? Ну, конечно! Но это нечестно, ТОВАРИЩ Неписигин!

– Так какие там еще?

– Фигурные…

– Фигурные, – повторяет она и смеется. И ямочки, опять эти ямочки! А наверное, это правда смешно – фигурные скобки…

– Да вы пейте чай, пейте!

Спасибо, но он очень еще горячий.

– Спасибо, но очень еще горячий. У меня горло. Фарингит, знаете? Для него горячее даже хуже, чем холодное…

Она отходит от нашего маленького столика к письменному столу, снимает трубку местного телефона, набирает короткий номер.

– Алло, это Дудкина. Ну что, еще не приехал?