Один из мужчин показывает в другой конец коридора: оттуда вошли, через пищеблок. Он самый старший и выглядит удрученным. Сын или зять. Когда поднимает руку, то на внутренней ее стороне обнажается надпись: “нет в жизни счастья”. Отец Сергий думает: лестница заперта, Марине сюда не попасть. Будем надеяться, она уже подъезжает к дому.
– Ей было девяносто девять лет! – взрывается самый молодой, поворачивается спиной к врачу, делает нелепые телодвижения. – Зачем вообще ее было сюда привозить?
– В нормальных странах есть такая вещь – эвтаназия, – произносит мужчина, средний по возрасту и, видимо, самый грамотный из троих.
Майя Павловна глядит на него безнадежно:
– Все вопросы будете решать со следователем.
– Послушайте, уважаемая! – молодой зачем-то хлопает себя по бокам. – Девяносто девять! Доходит до вас?
Это уже не речь, а какой-то звериный вой. Так, очевидно, он и провоет весь лагерный срок за убийство родной бабушки.
– Немедленно уходите. Милицию вызову. – Майя Павловна закрывает за собой ординаторскую, поворачивает замок.
Отчего, думает отец Сергий, сам он не умеет так же твердо поговорить с теми, кто находится в ситуации явного, тяжкого, повторяющегося греха?
– Милок, ложись, – обращается к нему пожилая женщина, ее тут все называют ласково бабой Машей или же санитарочкой.
Ему снимают кардиограмму. Следя за действиями медсестры, отец Сергий разглядывает свою голую грудь с редкими светлыми волосами – как чужую. Так осматривают свой дом, когда в него приходят малознакомые гости. Сделайте тело свое храмом духа… Медсестра капает холодным гелем, ставит резиновые присоски – груши. Все чужое вокруг, и тело тоже как не свое. Светло и чисто, синие груши, ритмичный писк мониторов: не поймешь, где сердце соседа, а где – твое собственное, холодок на груди и внутри нее. Боли уже не осталось, одна только пустота, да и то – если очень прислушиваться. В таком состоянии, как сейчас, он бы не обратился за помощью.
– Есть инфаркт?
Ответ известен: должна посмотреть Майя Павловна.
А что медсестра ему вводит? Она не вводит, наоборот – берет кровь.
Из-за ширмы слышится шум.
– О Господи, Господи, – стонет сосед.
Что-то переворачивается, падает, по полу растекается желтая жидкость.
– Баба Маша, подойди ты к нему! – кричит медсестра.
– Что ты наделал, а? – санитарочка укладывает соседа в постель. – Чего трясешься-то весь?
– У меня поджилки дрожат, – отвечает тот.
Поджилки, ого!
– Я тебе покажу как буянить, – никакой угрозы в голосе бабы Маши, однако, нет.
Кое-как за ширмой все успокаивается, пол вытерли, снова оба их монитора пищат. Медсестра с бабой Машей ушли. Отец Сергий соображает, что забыл захватить книгу, у него с собой только вечная его тетрадочка, куда он записывает всякую всячину. Что же, он полежит, подумает. Но из-за ширмы опять раздаются вздохи:
– Господи, Господи!
– Вам нехорошо? – спрашивает отец Сергий.
– Уже лучше, – отвечает сосед. – Как все же пуста, незначительна, неглубока действительность!
Вот отчего он охает. Сразу видно: интеллигент.
– Вы здесь давно?
Соседу кажется – со вчерашнего вечера. Точно не помнит, очень плохо было, он чуть не помер, чуть не испортил им тут статистику, неплохой эвфемизм для “помереть”, а? Сказали, отек легких, чушь! Что они понимают? У него бронхи слабые – в Москве определили, в литфондовской поликлинике. – Тоже дачник? – Нет, он случайно здесь. В смысле – по случаю. Дочка его живет в этом городе. Со своей мамашей. И с молодым человеком. Взрослая уже, да, двадцать два. А теперь вот – жена примчалась. Которая младше, чем дочь. Ходила в его семинар. Если он потеряет ее, то не сможет жить. Тому, кто не оказывался в его положении…
– У вас-то, наверное, ничего подобного в жизни не было? – спрашивает сосед.
Нет, отвечает отец Сергий, у него одна любовь – на всю жизнь, и понимает, что не то что лжет, а – неполно описывает ситуацию.
А какой семинар ведет сосед его?
Тот оказывается писателем.
– А вы по профессии кто?
“А я, – хочется сказать отцу Сергию, – плохой священник”. Но он говорит:
– Геолог.
– А-а… – сосед откликается безо всякого интереса.
Итак, он писатель.
– Но фамилия моя ничего вам не скажет. Пурыженский. – Делает паузу.
Если выберемся отсюда, обещает сосед, он подарит свою книгу, последнюю. Надо будет ее разыскать. Авторские экземпляры закончились.
– Знаете, как тяжело спрашивать свои опусы в магазине? “У вас нет… Пурыженского?” Как презервативы покупать. Помните, в юности? – сосед немножко развеселился. – “Изделие номер два”, помните?
Отец Сергий предпочел бы не отвечать.
Опять Пурыженским овладевает покаянное настроение. Он и надписать-то книжку не может, такой у него стал почерк поганый. И вообще – уже несколько лет не сочиняет нового, только обслуживает написанное: вторые редакции, инсценировки, киносценарии.
– Знаете, что сказали про мой последний роман? Что он несет на себе отпечаток неравной борьбы автора с алкоголем. Вы представляете?!
А лучшее, в смысле – самое лестное, чего он дождался от критиков, это что Пурыженский – небольшой, разумеется, но приятный писатель.
