То, что называлось Агрегатом, когда-то, безусловно, имело нормальное человеческое тело. Но сейчас от этого тела осталась едва ли пятая часть. Если бы попытались оживить старый, местами разрушенный мраморный бюст какого-нибудь героя Гражданской войны, выглядело бы это почти так же. Бюст, как и положено, был установлен на постаменте. Только этот бюст не был мраморным. Он был обтянут кожей — бледно-пятнистой, зеленоватой, влажной, как кусок заплесневелого сыра. Ниже грудной клетки находилось основание из никелированного металла, из которого выходило огромное количество трубок — толстых и тонких, гладких и гофрированных, прозрачных и разноцветных. Трубки жили собственной жизнью — пульсировали, вздувались и опадали, подводя к обрубку человека питательные жидкости и отводя от него мутные продукты распада. Рук у человека также не было. Их заменяли два уродливых манипулятора — левый слишком короткий, правый слишком длинный для человеческих конечностей. Тот, кто изготавливал эти искусственные руки, не слишком позаботился об их красоте — основу их составляли металлические многогранные стержни, соединенные шарообразными суставами и оплетенные трубками и проводами. Механические тяги из проволоки блестели во всей своей неприкрытой функциональности, двигаясь со щелчками и заставляя двигаться длинные многосуставчатые пальцы из серой эластичной пластмассы. Правая конечность лежала на клавиатуре и время от времени нажимала на какие-то кнопки, вероятно, управляя жизнью и функциями автоматизированного подземелья.
— Да… — тягуче произнес Краев. — Выглядишь ты своеобразно. Выходит, мы были знакомы когда-то?
— Да. Я узнал тебя, как только ты вошел в эту гостиную.
— Извини… А я вот тебя что-то не узнаю.
Это было неудивительно. Трудно было представить, как выглядел этот человек до того, как стал Агрегатом. Он не дышал — да и как он мог дышать, если у него не было легких? Ушных раковин тоже не наблюдалось — вместо них были прикреплены черные прямоугольные коробки с микроантеннами, ощетинившимися, как иглы ежа. Безволосый череп покрывали овальные серебристые пластинки-электроды, провода от них собирались в многожильный пучок, подвешенный на кронштейнах и идущий к аппаратуре контроля, мигающей огоньками и осциллографами. Глаза закрывали окуляры с толстой ребристой оправой и тусклыми фиолетовыми линзами. Единственное, что еще двигалось на этом мертвом неподвижном лице, — это губы. Они слабо шевелились. Микрофон, прикрепленный к подбородку, улавливал неясный шепот Агрегата и превращал его в то самое синтезированное сиплое карканье, которое имел счастье слышать Краев.
— Я был приближен к Жукову, — проскрипел голос из динамика. — Но я не входил в избирательный штаб. Я не часто появлялся в вашем обществе. У меня было собственное направление. Я занимался биотехнологией.
— Как тебя зовут?
— Звали. Меня звали Виктор Александрович Фонарев. Ты вспоминаешь?
Краев вдруг вспомнил. Доктор наук Фонарев. Большой толстый человек с профессорской бородкой. Он приходил пару раз к Давиле, они обсуждали что-то в углу — тихо, по-конспираторски, размахивая руками и подозрительно оглядываясь на остальных, непосвященных. А однажды Давила шепнул Краеву, показав на удаляющуюся фигуру в бесформенном пиджаке: «Вот, Коля, смотри! Фонарев! Собственной персоной! Большой ученый, скажу я тебе. Будущее нашей науки. Гений, не побоюсь такого слова!»
Любил Давила гениев. Любил, лелеял и доил их, как породистых молочных коров. Что же стало с этим конкретным гением — с Фонаревым? Почему он догнивал свой век в этом угрюмом подземелье, подключенный к механизмам, не позволяющим ему отправиться на тот свет? Он заслуживал лучшей доли.
— Ты работал с Эдиком? — спросил Николай. — С Эдуардом Ступиным, да?
— Нет. Я знал Ступина, но у него было другое направление. Он изучал микроорганизмы. Бактерии, вирусы. Вакцины против них. Генетика и тому подобное. Я занимался человеком. Точнее, тем, что можно сделать из человека, если слегка усовершенствовать его. Улучшить его тело при помощи всяких полезных приспособлений.
Агрегат поднял руку и пошевелил механическими пальцами.
— Курить хочется, — сообщил он. — Я курил «Яву». Всегда «Яву». Был, как видишь, патриотом во всем — даже в выборе сигарет. Курить до сих пор хочется. А курить уже нечем.
— Ты придумал все это — полумехов, киборгов? Всю эту дрянь из четвертого врекара?
— Я был один из тех, кто создавал Инкубатор. Но я знаю о нем не очень-то много. Я погиб слишком рано.
— Погиб?
