— Потому что ты можешь верить только во что-то конкретное. Бог для тебя — абстракция. Ты уже проскочил тот период своей жизни, когда мог поверить в Бога естественным образом, без усилия над собой. Теперь тебе нужен другой Бог — жизнь, наполненная конкретными делами. Ты — работоголик, который остался без работы, основного своего допинга. У тебя есть всего два способа существования — либо делать что-то и жить, либо не делать ничего и умирать. Много лет ты занимался делом и жил, но тебе надавали пинков, и ты разочаровался в своем деле. Ты предпочел второй путь и теперь медленно умираешь. И вот я протягиваю тебе руку и говорю: живи снова! А ты упираешься: я, мол, не хочу жить, потому что жизнь того не стоит. Что ты знаешь о жизни, Краев? Ты попробовал только маленький кусочек жизни, убедился, что жизнь — дерьмо, и решил, что по-другому быть не может. А вот я тебе говорю: может! Спорим? На три пластинки Фрэнка Заппы?[3]
— А «Хот Рэтс»[4] у тебя есть? — хрипло спросил Краев. Горло его сдавило спазмом.
Это было оттуда — из их юности. Вечно они спорили на две пластинки Фрэнка Заппы. Две. Это был раритет, достать который при советском строе было почти невозможно. Поскольку счет в выигранных спорах был примерно равный, пластинки эти переходили то к Николаю, то к Илье. Но в последние годы их дружбы Давила перестал проигрывать споры. Пластинки эти постоянно оставались у него, и Коле никак не удавалось их отыграть. А потом это забылось — как-то само собой.
А теперь, оказывается, появилась и третья пластинка.
— Есть, — сказал Жуков. — У меня есть почти весь Заппа. У меня даже «Анкл Мит» есть. Выбирай три любые, чувак. Какие хочешь.
Он полез в шкаф, копался там минуты две и вытащил толстую кипу пластинок. Положил ее на диван рядом с Николаем. Извлек из кипы заветный альбом, потрепанный десятилетиями непростой рокерской жизни.
— Вот он, — сказал Жуков, с любовью проводя пальцами по потертым уголкам конверта. — Помнишь, как мечтали мы его послушать? Я выменял его на два «Цеппелина». Еще в девяносто первом году. Но ты тогда уже не слушал музыки, чувак. Тебя это уже не интересовало.
Краев медленно взял пластинку из рук Жукова. Близоруко поднес к лицу. Пальцы его дрожали. Спазм в горле, казалось, совсем перекрыл дыхание. Краев громко всхлипнул.
— Я… хочу работать, — сказал он. Руки его нервно вцепились в пластинку, как в последнюю опору в этой жизни. — Ты прав, Давила. Прав, черт тебя дери. Это не жизнь. Но я боюсь тебя, Давила. Ты стал совсем другим. Ты не используешь меня как половик? Не вытрешь об меня ноги, когда я стану не нужен тебе?
— Эх, чувак… — Твердая ладонь Давилы опустилась на плечо Краева. — Как же ты все-таки раскис… Знаешь, я не буду слезно клясться, что люблю тебя как брата. Не потащу к нотариусу составлять договор о вечном непредательстве. Потому что и то и другое — проявление мудизма. Ты уже забыл, кто мы такие с тобой? Напомнить?
— Мы — отвязные немудилы, — сказал Краев. И улыбнулся. Впервые за этот день.
Почему он согласился? Согласился, понятия не имея, какие цели имеет Давила и какие люди стоят у него за спиной? Только потому, что Илюха точно поставил ему диагноз? Дело было не только в этом. Краев чувствовал, что его распирает изнутри. То, что появилось в нем и накопилось за эти полгода, требовало деятельного выхода.
Краев не просто так валялся на диване в течение нескольких месяцев. Он не мог валяться просто так. Он придумал кое-что новенькое. Жуков не мог знать что, но он, со своим чутьем, не мог не догадываться об этом.
— Ну что? — спросил Давила. — Ты готов?
— Нет… Подожди… — Мозги Краева уже лихорадочно работали, сводя к единому знаменателю разрозненные блоки идей. — Не сейчас. Сейчас мне нужно отдышаться. Подумать.
— Сколько времени тебе на это нужно?
— Неделю.
— Три дня.
— Четыре.
— Пойдет!
— Пластинки можно сейчас забрать?
— Забирай.
Сделка была заключена.
Рихард Шрайнер в парадном пиджаке стоял перед зеркалом и поправлял галстук. Честно говоря, мода давно уже сменилась, но вот не нравились Шрайнеру эти современные блейзеры с тремя рядами золотых пуговиц и сорочки с красными кружевными воротничками от лучших российских кутюрье. Он привык к своему серому дымчатому пиджаку.
«Я буду выглядеть немножко старомодно и консервативно, — решил он. — Немецкий учитель из провинции — бедноватый, но честный. А также безусловно интеллектуальный и даже обаятельный».
Сегодня ему предстояло одно важное мероприятие. Не столько ответственное, сколько волнительное. Рихарду Шрайнеру предстояло обзавестись сопровождающим.
