Взгляд Краева неожиданно остановился на фотографии интерьера одной из квартир. Комната с гладкими стенами интенсивно-синего цвета. Круглые окна, похожие на иллюминаторы. Светлая мебель простых геометрических форм. Во всю стену яркой белой краской был нарисован большой пароход. Задняя часть парохода была прорисована в гиперреалистической манере — ютовая палуба, шлюпки, шлюпбалки, шпиль, кормовой якорь, вплоть до каждой заклепки на пузатом борту. Это больше напоминало фотографию, совмещенную с чертежом, чем картину. По мере перехода к средней части судна количество деталей картины все уменьшалось, а в носовой части корабль и вовсе переходил в детский рисунок — корявый, но милый, с дымом-спиралью, выходящим из трубы.
Краев стоял и обалдело хлопал глазами. Он не мог оторвать взгляд от картины. Этот пароход словно двигался во времени, самим своим строением изображая эволюцию. Только он двигался в направлении, противоположном тому, по которому двигалась в жизни каждая человеческая особь и все сообщество людей в целом. Белый корабль плыл от сложного (и даже нарочито усложненного) к простому. К естественному, как детство, восприятию жизни.
Краев даже всмотрелся в рисунок внимательнее, пытаясь найти ту тонкую мембрану, которую прорывал этот корабль в своем переходе из сложного в простое. Но четкой границы не было. Тысячи мелких, тщательно прописанных деталей постепенно теряли свою интенсивность и множественность, превращались в ясные, четкие линии.
Если бы этот пароход изображал Россию, то Россия плыла сейчас задом наперед.
— Это что? — Краев постучал ногтем по картинке. — Это что за квартира?
— Это? — Зеленоволосая девчонка-клерк подвинула к себе проспект, бросила быстрый взгляд на фотографию. Краеву показалось, что она немного смутилась. — А, это однокомнатная. Первый этаж, в двухэтажке, улучшенная планировка. Дом новый, кибермодерн, 2005 год постройки. Комната одна, но очень большая. Пятьдесят квадратов. Во дворе бассейн…
— Кто это нарисовал? — Краев снова ткнул пальцем в пароход. — Эту вот картину?
— Не знаю! — Девчонка пожала плечами. — Откуда мне знать? Старик, наверное. Ну да. Он же был художником. Сам и нарисовал. Он везде рисовал странные картины на стенах. У нас их штук двадцать в городе.
— Старик? Кто это?
— Ну, Старик. Он жил в этой самой квартире.
— Как его звали?
— Не знаю. Извини, в самом деле не знаю. Да и никто не знал, по-моему. Просто Старик. Все его так звали.
— А как он выглядел? — Краев закусил губу, пытаясь скрыть волнение. — Ты видела его?
— Видела, конечно. Все его видели. Он любил зайти вечером в бар, подсесть к кому-нибудь, выпить водки. Он любил поболтать, этот Старик. А как он выглядел? — Девчонка неопределенно помахала в воздухе тонкими пальцами с ногтями, раскрашенными во все цвета радуги. — Ну так… Никак, в общем. Странно он выглядел.
— Он был похож на индуса?
— На индуса? — Девушка задумалась. — Нет, кажется. Иногда мне казалось, что он негр. Но у него были голубые глаза, это точно. Или карие. И волосы такие длинные. Или короткие?…
— Не понимаю, — громко сказал Краев. — Если он так необычно выглядел, почему же ты его не запомнила?
— Здесь же чумной город! — произнесла девушка, недоуменно уставившись на Краева. Правый глаз ее был ярко-золотого цвета, левый переливался рубиновыми оттенками. — Здесь у нас все выглядят каждый день по-разному. Я соседей своих не всегда узнаю. Мода такая.
— Что у тебя с глазами?
— Ничего. Контактные линзы. Ты с луны, что ли, свалился? Вопросы такие дурацкие задаешь?
— Я из четвертой зоны.
— Из четвертой?! — Огонек любопытства пробился даже через цветные пленки линз. — Вот это да! В первый раз вижу живого полумеха! А чего у тебя руки такие?
— Какие?
— Ну, обычные.
— А какие они должны быть?
— Ну… Ты что, не знаешь, какие руки должны быть у полумеха?
— Какие?
— Железные!
— Голова у тебя железная! — рявкнул Краев. — Напридумывали тут всяких сказок про «четверку»! С жиру тут беситесь! Линзы всякие понадевали…
— Да ладно, — настырная девчонка и не думала смущаться, — все знают, что на «четверке» живут ненормальные. Полумехи, параспосы и долгоноги. Ты кто?
— Я головорог, — вполголоса сообщил Краев, интимно наклонившись к девушке для большей доверительности. — У меня рога растут на башке. Они же — антенны. Посылают сигналы в космос. Разговариваю с марсианами. На немецком языке. Эти тупые марсиане по-русски не волокут, представляешь?
— Да? — Глупая девчонка вылупила глаза. — А покажи рога!
— Нету! — Краев взъерошил седую шевелюру. — Спилили перед командировкой. Для конспирации. Видишь, перхоть? — Краев наклонил голову. — Это опилки от рогов! Но это ничего. Рога снова отрастут. Через пару недель. Приходи в гости, дам потрогать.
Девушка хохотала минут пять. Прикрывала ладошкой рот, покраснела вся так, что веснушки на курносом носу слились с общим пунцовым фоном. Краев получал искреннее удовольствие от ее смеха. Это был настоящий, живой смех, не испорченный никаким воспитанием.
