Итак, он — чумник. Может быть, ему повезло, что он попал в десять процентов из сотни и не стал «правильным». Может быть. Но это означает одно — он неиммунный, и через два месяца ему придется пойти и сделать укол. Сесть на иглу. И никогда больше не покидать чумную зону. Горькая правда изгоя.
А как же Давила? Он не баран, можно поклясться! Он самый настоящий чумник! Совершить агрессию для него — как высморкаться. Чего стоил только один этот предательский выстрел из инъектора в шею! Чумник — и на свободе! «Господин спецсоветник»… Знаем мы таких спецсоветников! И, следуя совершенно ясной логике, Давила не мог быть единственным свободным чумником. Если бы у власти в России были только «правильные», страну давно бы задавили более агрессивные соседи. Значит, умные ребятки, которые сидели сейчас с Краевым за одним столом, также не знали всей правды.
А Краев должен был узнать всю правду. Должен! Он обязан был испить чашу горечи до дна — выяснить, к чему привели его действия, когда восемь лет назад он собственными руками вылепил нового президента.
Теперь у него в распоряжении было всего два месяца. В лучшем случае.
Нельзя сказать, что Краев много съел. Он осилил едва треть чудовищного по размерам стейка — отпилил ножом по кусочку, прожевал и заставил себя проглотить. Мясо, кстати, было приготовлено превосходно — как следует отбито и прожарено в меру. Оно не потеряло самого сока и в то же время покрылось с одной стороны хрустящей корочкой. Но дело было не в мясе. Просто как-то не приходил аппетит к Краеву. Вот Лисенок — это да! Лисенок старательно оправдывал свое прозвище — хоть и сглаженное уменьшительно-ласкательным суффиксом, но все равно хищное. Лисенок слопал свою полукилограммовую лепешку мяса за десять минут, и теперь облизывался розовым острым язычком, и прикусывал нижнюю губу блестящими зубками, оглядывался, что здесь можно еще съесть.
— Лисенок, — вяло сказал Краев, сдерживая непрошеную отрыжку. — Съешь мою порцию, а? Я чувствую, что у тебя еще осталось место в твоем маленьком, не больше наперстка, желудке.
— Сам ешь! — Лиза толкнула его локтем, не сводя блестящих глаз от соблазнительной обгрызенной отбивной. — Тебе надо поесть как следует! А то по мозгам шарахнет!
— Кто шарахнет?
— Не кто, а что! Ускоритель! Ты уже три стакана выхлестал! Ускоритель заедать надо!
— Я что, похож на человека, на которого подействовал ускоритель? — пробормотал Краев, совсем уже засыпая. — На меня ваш ускоритель не действует. Я же метаморф… У меня все не так, как у людей… Ты ешь, милый Лисенок. Я очень люблю кормить лисят. Маленьких миленьких лисяток…
Он положил руку на стол, голову — на руку и отрубился. Лиза нежно, благодарно погладила его по бритому темени. Потом подвинула к себе его тарелку и занялась отбивной.
Первый аккорд вошел в сознание остро, как кончик штопора в пробку. Краев судорожно всхлипнул, дернулся всем телом, не открывая еще глаз, оборонительно закрыл уши руками, но металлический штопор двигался уже глубоко в его голове, прокладывал себе дорогу, ритмично ввинчивал гитарные риффы виток за витком. Невидимая рука придавила плечи Краева к столу, другая рука дернула за ручку штопора, и мозги его выскочили из черепной коробки со звуком откупориваемой пробки.
Плюк!!!
И наступила тишина.
— Что это? Что это было? — Краев ошарашенно хватал воздух ртом, мотал головой, как человек, глотнувший морской воды и едва не перешедший в разряд утопленников.
— Гляди-ка ты, проснулся! — Диана перегнулась через стол, хлопнула Лизу по плечу. Лиза и все прочие сидели спинами к Краеву, смотрели куда-то в глубь зала — туда, где царила полная чернота.
Краев отхлебнул полстакана зараз, вторую половину вылил себе на голову. Лиза полуобернулась к нему.
— Чего бузишь? Бессонница замучила?
— Что это за звук был? Такой странный?
— Звук настраивали. Там… — Лиза махнула рукой в сторону сцены. — Сейчас начнется.
И тут же небеса разверзлись. Точнее, локально расстегнулись со звуком сломанной «молнии». Сцена озарилась белесыми вспышками, похожими на приступ мигрени. С небес на сцену эффектно слетел конферансье, размахивая руками и каркая, как ворона. Вероятно, по творческому замыслу он должен был коснуться земли одновременно обеими ногами. Но невидимые стропы, которые опускали его, сработали как-то не так. Человек приземлился на одну ногу и стоял на ней в немыслимо наклонном положении, нарушая пошлые законы тяготения, дергая другой ногой, поднятой на полметра. Он пытался дотянуться ею до пола. В конце концов он изнемог от безуспешных попыток освободиться и начал свое выступление. Первой фразой конферанса был громкий хриплый вопль:
— Да отпусти же ты, козел чумной, холера тебе в глотку!!!
Невидимые нити ослабли разом, человек рухнул на пол как марионетка, у которой перерезали веревки. Публика дружно захлопала и засвистела.
Человек поднялся, почесал голый живот. Потом поднял свалившуюся с него маску, изображавшую череп. Вытянул ее на руке вперед.
