17. 1. 42. Сегодня я была прямо счастлива. Приезжал комендант лагеря военнопленных и орал на Беднову, что мы плохо дезинфицируем, вшей не убиваем и в лагере развели тиф. Она с восторгом указала на меня, как на виновницу всего. Он стал орать на меня. Я сказала переводчику, что если господин комендант будет кричать, от этого вши не погибнут, но я с ним разговаривать не буду. А он, кажется, в чине майора. Я и русских-то чинов никогда не умела разбирать, а немецких и подавно не знаю. Но что-то очень крупное. Дальше я сказала переводчику, что у меня есть много что сказать по этому поводу. Беднова немедленно скисла и стала что-то лепетать. Он цикнул на нее и приказал говорить мне. Я сказала, что мы, дезинфекторы, неоднократно указывали конвоирам и на маломощность камеры, и на отсутствие столов и лавок для дезинфицированного белья и т.д. Самое же главное то, что господин комендант сам способствует распространению тифа тем, что присылает больных тифом в баню вместе со здоровыми. И было несколько случаев, когда больные умирали у нас в бане. Не думаю, чтобы господину коменданту это не было известно. У Бедновой глаза на лоб полезли, и она начала лепетать что-то по-немецки. А язык она знает гораздо хуже моего. Офицер на нее зарычал. А мне пожал руку с благодарностью и сказал, что назначает меня заведующей баней. И будет присылать каждый день мне по хлебу. Моя Беднова совсем скапутилась. От заведования баней я категорически отказалась, сославшись на то, что я не медицинская, а санитарная сестра, а заведующая баней должна делать перевязки, заведовать аптекой и оказывать медицинскую помощь. Я же специалистка по дезинфекции. За хлеб очень поблагодарила и сказала, что это будет завтрак для всех работников бани. Комендант взглянул на нашу «аптеку», крошечный шкафчик, в котором имеется немного соды, пергидроля и бинтов, и улыбнулся. Сказал: «Хорошо», пожал мне еще раз руку и отбыл. Беднова стала немедленно со мной заигрывать, но я ее отчитала и ушла к себе в подвал. Чем-то все это кончится. Пока комендантом лагеря будет этот офицер, я буду иметь свой паек в бане, а как только он сменится, меня Беднова и Управа слопают. Черт с ними, нет уже никакого терпения. Всюду у немцев пролезает самая паскудная сволочь и старается через этих дураков свести свои счеты с народом. Лизали пятки большевикам, а теперь мстят за это ни в чем не повинным людям. Пропади они все пропадом. Только бы дождаться конца войны, а тогда уж мы не дадим им и на пушечный выстрел подойти к власти. Да они и не смогут. Они только и умеют, что лизать чужие сапоги. Все равно – советские, немецкие или готтентотские.
19. 1. 42. История в бане продолжается. Вчера приходил городской голова со свитой из врачей и очень недовольно меня расспрашивал обо всех моих «доносах» коменданту. Врачи тоже были в претензии на меня. По-видимому, им все-таки влетело. Я пришла в ярость и сообщила им все, что я думаю о них и об их отношении к военнопленным. Тут было всем сестрам по серьгам. И про торговлю местами в бане, и что им, как русским людям, все-таки должно было бы быть интересно, как другие русские, больные и голодные, обслуживаются в их учреждении. Врачей совершенно не интересует, что делается с военнопленными. Они ездят в лагерь только за тем, чтобы есть там бутерброды, которые делаются из продуктов, украденных у тех же военнопленных. Никто из них не заметил ни того, что дезинфицированное сваливается опять на вшивый пол, ни того, что пленные умирают в бане от тифа. Они только перед немцами танцуют. А я так не буду и не умею. И на рожон переть буду. Пусть меня немцы расстреливают. И устроила истерику. Настоящую. Первую в моей жизни. Все они ушли, ничего мне не сказав, а Беднова так даже принесла мне валерьянки. Но я ее послала очень далеко с ее валерьянкой. Это было тоже первый раз в моей жизни. И мне не стыдно. А дома мне пришлось так же далеко послать М.Ф., которая в бане хранила молчание, а дома устроила мне скандал, что я не имею права подвергать нас всех опасности лишиться работы, а значит, и пайка. НЕ ИМЕЮ ПРАВА!
Коля решительно ее осадил и стал на мою сторону. Если бы он только проявил хоть намек на страх лишиться пайка, я, вероятно, покончила бы с собой. Есть какой-то предел выносливости на всякую подлость.
20. 1. 42. Комендант лагеря начал нам присылать теперь не по одному, а по два хлеба. Мы их делили между всеми служащими.
И с этим хлебом было очень много подлости. Но писать об этом не хочется. Такие времена, как мы сейчас переживаем, являются лакмусовой бумажкой для пробы людей. Выдержит ЧЕЛОВЕК – настоящий, превратится в животное – не стоящий. Только одно меня теперь и утешает – мое чучелко. Он всегда со мной одного мнения. Не грызет меня за бурный темперамент и за постоянное сражение с мельницами. Я сейчас только двух человек в мире уважаю: из покойников – Дон-Кихота, из живых – Николая.
