23. 1. 42. Опять приходил «Крошка». Принес табака, хлеба, маргарина, конфет. Что-то повертелся, поговорил, просил показать ему наши остальные комнаты, внимательно осмотрел наше книгохранилище, поковырялся в барахле, которое валяется в пустой и холодной, как ад, комнате в ожидании теплых дней и разборки. Что-то помычал. Собрался уходить и вдруг достает из кошелька наше золотишко и отдает его нам. Причем бормочет что-то непонятное на тему, что ему этого мало, что надо больше. Я в отчаянии говорю ему, чтобы он забирал все, что принес, а что вернуть того, что мы съели, мы не можем. Но он как-то странно поболтал руками, что-то невнятное пробормотал и ушел. Что это было за выступление, понять невозможно.
25. 1. 42. Татьянин день. Где-то теперь Ната! Если они не уехали из Ленинграда, то, судя по слухам, им там никак не выдержать. Там еще хуже, чем у нас. Судя по тому, как их бомбят и обстреливают и плюс еще осада, у нас тут прямо рай. Когда же это кончится. Мое бедное чучелко ходит ко мне в баню каждый день, чтобы меня проводить домой. Мы боимся расстаться хоть на минуту. Тем более, что большевики придумали для нас новое развлечение: обстрел по часам. Если первый интервал между снарядами был в четверть часа, то и весь день стреляют через четверть часа, если полчаса – стреляют через полчаса. И т.д. По силе выматывания нервов у населения – это самая действительная вещь. И стрельба очень интенсивная. Бьют по городу куда попало. И вот как только начинается эта чертова мельница, так и души нет. Все думаешь, м[ожет] б[ыть], этим залпом его прикончили, и он лежит где-нибудь на улице. И я могу и не узнать никогда, что с ним случилось. Бросят в яму, и все. И хочется просто завыть, как бездомному псу. Так же и у него. Вот он и ходит ко мне ежедневно, стараясь проскочить в промежутке между залпами. И весь город так живет. В награду он получает здесь кусочек хлебца от нашего комендантского завтрака. Так приятно делить свой кусочек и знать, что хоть что-то ему достается.
Сегодня же особенно хочется быть вместе. Этот день мы всегда проводили у Наты. Какой это был чудесный день. Сбрасывался гнет теперешней жизни, и снимались вечные защитные маски с лиц и душ. Мы были сами собой. Веселились от души. И какое это было изящное веселье. Какие стихи, экспромты, шутки. Лучше не вспоминать. И как подумаешь, что эта тонкая, прелестная семья переживает все муки голода и всю эту унизительную волынку осады, и нищеты, и ужасов войны.
27. 1. 42. Пришли немцы и «попросили» у нас пианино «до конца войны». Отдадут, когда война кончится. Видали нахалов! Странно слышать, что вот здесь, около нас, на фронте есть еще и другая жизнь. Клуб, танцы, концерты. Дико и фантастично.
28. 1. 42. Мне сегодня повезло. Получила проценты с культурности. Немецкие «кралечки» продают из солдатских кухонь картофельную шелуху. За ведро шелухи требуют новое шерстяное платье или новые туфли и т.д. А я купила ведро шелухи, да еще и около двух десятков картошек там было, за 20 конвертов. Лепешки из шелухи, если к ней еще прибавить немного картошки или муки и хорошенько подрумянить на плите – чудо что такое.
Замечательно, что мы совершенно не болеем от испорченной пищи. Вот только от турнепсов у меня бывает воспаление слезных желез. Как поем, так и хожу с физиономией величиной с арбуз. Но это примерно через неделю проходит. Турнепс тоже вкусно, но его почти невозможно достать. Все резервировано немцами для тех четырех коров, которые имеются в городе. Предполагается, что молоко от этих коров идет в детский дом. В самом же деле, его лопают немцы. А интересно, каков вкус настоящего коровьего молока. У М.Ф. начался «шоколадный» бред. Ей смертельно хочется шоколада. Время от времени теперь у всех начинается вот такой вот «тематический» вкусовой бред. Одна женщина буквально выла от того, что ей хотелось соленого огурца. У нас с Колей пока еще не тематический и не вкусовой бред, а просто голодный. Сознание направлено только на то, чтобы что-нибудь положить в желудок. И когда это удается, наступает полное счастье. Вот когда наступила переоценка ценностей. Между прочим, совершенно нет случаев самоубийства. Кажется, обстановка самая подходящая.
Боюсь, что мы недолго вынесем. Все больше и больше начинаем мы уделять внимания нашим голодному бреду и страданиям. И мои записи становятся все длиннее. Я могу здесь сколько угодно рассуждать все о той же проблеме – питательной. И так, по-видимому, все. Даже Иванов-Разумник стал менее интересен. Только Коля не сдается. Чем дальше, тем у него все больше и больше появляется интересных идей и теорий.
31. 1. 42. Событий никаких, если не считать того, что число умирающих возрастает с каждым днем. Но мы все к этому привыкли, и это не считается событием. Попробую обрисовать наше существование «с птичьего полета».
