19. 4. 43. Получили известие, что машина за нами приедет через неделю. Переезжаем мы не в Гатчину, а в Тосно. Это 20 километров от фронта. В глубокий тыл. Неужели же правда! Не верю. Но городской голова говорит, что и комендатура об этом извещена, что имеются готовые пропуска, и я должна бросать свою прачечную и собираться.
20. 4. 43. Прощалась с капитаном. Он был не в духе, и потому не было особой сердечности, какую можно было бы ожидать. А я так надеялась даже на некоторое количество слез. Но зато солдатишки все были очень милы и сердечны. Все провожали меня до черты города. Шум и рев стоял такой, что патрули прибежали узнать – не напали ли большевики. Не хватало только, чтобы они и в самом деле открыли стрельбу по нам. Почему-то они этого не сделали, хотя, конечно, слышали.
28. 4. 43. Все упаковано и сидим на узлах. Машины все нет и нет. Никаких известий о ней. Я грызу и Колину голову, и городского голову, и всех, кто только подвернется под руку, без различия пола, возраста и национальности. Если только судьба в лице отдельной немецкой пропаганды сыграет над нами такую штуку, что наше дело сорвется – уйду пешком куда-нибудь. Без документов и без вещей. Не могу перенести даже мысли, чтобы остаться еще в этой тюрьме.
К нам приходят прощаться многие незнакомые даже нам люди. И, конечно, все мои гадальные клиентки. К Коле приходят многие родители школьников. И все с нами очень милы и ласковы. А ведь мы им ничего никогда не сделали.
29. 4. 43. Три часа дня. МАШИНА ПРИЕХАЛА.
6. 5. 43. Ехали мы два дня. Ночевать заезжали в один из русских рабочих лагерей, который находится всего в 25 километрах от Павловска, но мы никогда не слыхали о нем. Расположен прямо в болоте. Очень чисто в бараках. Но ночью в комнатах тучи комаров. Все от них серое. Нас положили спать в пустой сапожной мастерской. Не спали всю ночь. Во-первых, от холода, во-вторых, от комаров. Люди выглядят, как привидения. Когда наша машина остановилась, то кто-то из проходящих лагерников очень злобно сказал: какие-то господа на нашу голову приехали. Стало очень горько. А тут еще бестактность нашего провожатого немца. Он немедленно прикомандировал ко мне «для услуг» девушку из лагеря. Но потом мы с ней подружились. Почти целую ночь проговорили, и она поняла, что мы не «господа». Перед отъездом из Павловска нам насовали всякой еды, и кто-то дал целую большую сумку сухарей. Управские чины. Я все эти сухари отдала моей «услужающей». Как она радовалась. Она поверить не могла, что есть люди, которые могут раздавать сухари, да еще в таком количестве. Как я ее понимаю. Мы-то достигли вершин солдатского благополучия и будем получать солдатский немецкий паек. Они живут хуже, чем мы в Павловске. Очень стало противно на душе, что вот мы вылезли из общего уровня. Конечно, у этой девушки теперь впечатление, что мы и невесть какие богачи.
Сопровождал нас некий лейтенант пропаганды. Необычайная симпатяга. Ни слова не говорит и не понимает по-русски. И вот я видела, как этот «симпатяга» смотрел на лагерников. Задушила бы его собственными руками. С нами он был как «со своими». А эти. так что-то, не люди. Я ничего Коле не сказала, но видела, что и его тоже коробит страшно. И мы делали друг перед другом вид, что ничего не замечаем. А что мы могли сделать. Вернуться обратно мы уже не можем. Вычеркнуты из списков Павловска. Да и наш «симпатяга», конечно, немедленно превратился бы куда не в симпатягу, если бы мы попробовали выкинуть такой номер. Сжали зубы и поехали дальше.
Здесь нам отвели квартиру, вернее, комнату у одной старушки с сыном. Эти нас встретили тоже не ахти как доброжелательно. Ну, потом стало понемногу утрясаться, как будто бы.
