8. 2. 43. Бой кончился. Сообщают также подробности: наступали пехотные части с танками. Селение Красный Бор танки заняли. Испанцы и все русское население сражались с винтовками и револьверами. Красные никого не «освобождали» и в плен не брали. Они подводили танки к домам и били в дома и подвалы, где скрывались русские. Испанцы держались выше всякой похвалы. Красных выбили. Потери у испанцев до 50% части, но они продолжали биться. Даже немцы ими восхищаются. А это много значит. Население немедленно переименовало «Красный Бор» в «Мясной Бор». Дело очень маленькое и никакого значения в общем ходе войны не имеет. Но нам совершенно безразлично – умрем ли мы при большом деле или когда «на фронте без перемен». А особенно все равно попасть к красным в лапы при сражении или без него. От души ненадолго отлегло. И так все время живем.
20. 2. 43. Слухи о разгроме немцев и о начавшемся большом наступлении большевиков подтверждаются. Погибла какая-то немецкая армия под Сталинградом. Несчастный русский народ. Что-то его ждет. Только ничего хорошего. За себя я стала спокойнее. Твердое решение всегда помогает. Мы в руки большевиков не попадем. Смотрю на нас с Колей как на смертников. Достала еще морфия.
Слухи о формировании армии генерала Власова подтверждаются. Только не поздно ли? Страшно, что она будет чем-нибудь вроде армии ген[ерала] Краснова[212]. Представляю этих «освободителей». Сама я казачка и казаков знаю хорошо. Они так же, как и прочие «бывшие», ничему не научились. Будет только лишняя резня, и народ тогда уже окончательно никому верить не будет. Они скомпрометируют всякую освободительную идею. Называют в числе «освободителей» Шкуро[213]. Как странно слышать эти имена теперь. Русский народ привык соединять с этими именами все, что только было плохого в монархии и Белом движении. И вот эта раритация опять вылезла на свет Божий и начинает шебаршить. Неужели же больше ничего не дала русская эмиграция? Русский народ сейчас пойдет за кем угодно против большевиков. Но после их свержения опять начнется резня. Если же то, что мы слышим об армии Власова, правда, то это истинный освободитель. Неужели нарождается в самом деле настоящее освобождение в России, а с нею и всего мира от этого дьявольского наваждения, которое именует себя большевиками. Страшно поверить. И можно было бы не с такими муками нарождаться этому освобождению.
1. 3. 43. Получили совершенно официальное сообщение о том, что мы переезжаем в Гатчину. Дело только за утверждением какими-то высшими инстанциями, что является простой формальностью. Колю приглашают на работу в пропаганду. Очень ему моркотно, я вижу. Неизвестно, что заставят делать в этой самой пропаганде. Если писать исследования о банях с точки зрения Заратустры – это еще ничего. Одна надежда на немецкий, вернее, на фашистский идиотизм.
Как мы различаем русский народ и большевизм, так же мы различаем немецкий народ и фашизм. И еще надежда на то, что чем дальше в тыл, тем больше возможностей, наконец, встретиться с тем, кто укажет, как связаться с делом Власова. Вот там бы начали пропаганду. А теперешние армии без пропаганды не существуют. Хоть бы скорее отсюда вырваться. Все-таки это тоже тюрьма, только расширенного образца.
Городской голова говорит, что в гатчинской пропаганде сидит очень симпатичная и теплая компания, которая ставит себе целью обставлять немцев. Дай-то Бог. Газета их, которую нам привез Курт, положим, никуда не годится. Захолустная советская газетенка. Когда мы сказали это Курту, он был потрясен нашей проницательностью. Редактором там, действительно, сидит бывший редактор районной советской газеты. Ведь вот удается же людям попасть на такое место. А мы как в западне. Говорят, что в западных областях – в Минске, Могилеве – выходят газеты и издаются русские книги. Почему же у нас тут такое убожество? Фронт мешает. До нас доходит такое страшное барахло из издающегося немцами для русских, что становится страшно: неужели все настоящие поэты и писатели остались «там».
5. 3. 43. Мой капитан совершенно взбесился. Сегодня орал на меня, почему я не достала ему каких-то корыт, которые он якобы приказал мне достать. Я слушала его молча, чем и привела в исступление. А потом сказала по-английски, чтобы не понял Доцкий, который переводил всегда не то, что я говорю, что ни о каких корытах я и не слыхала. Так как капитан знает английский еще меньше, чем я, а показать этого не хочет, то он заулыбался и ушел. Сомневаюсь, чтобы он понял меня, если бы и знал хорошо язык. Я сама не понимаю, что я говорю. Но когда я хочу выйти из неудобного положения, я всегда прибегаю к английскому с капитаном и могу быть спокойна. Ничего не поймет и сделает так, как я хочу. Доцкий рассвирепел и заявил ядовито, что мне переводчик не нужен. Он нужен не мне, а капитану, сказала я нахально. Он вылетел совершенно бешеный. Дурак. Надоело мне все это до смерти. Хоть бы скорей куда-нибудь уехать.
