Накал настроения матросской массы так быстро подскочил, что явно чувствовалось беспокойство, передавшееся охране. Конечно, не суд Линча, но проверка личности под бинтами могла бы расстроить планы Чрезвычайной комиссии, когда опасавшийся остановки один из британских офицеров поднял руку, призывая всех к вниманию, и на очень плохом русском языке сказал:
— Господа! Вы ошибайтесь — это нет Моисеев. Это старший лейтенант Бремнер.
Наступила пауза.
— А ты кто такой?
— Я есть офицер флота его величества и попал плен военной форме и документами!
— Русский откуда знаешь?
— Я имел честь жить в этом чудесном городе. — И он показал в сторону Петрограда.
Опять пауза. Но на этот раз командир эскорта ее умело использовал и, энергично растолкав ошеломленных народных следователей, крикнул:
— Пошли!
После чего конвой безостановочно дошел до ворот на Усть-Рогатку, где его ждали две санитарные автомашины.
В этот момент кто-то потянул меня за рукав бушлата. Это был старший комендор Капранов. Глухим голосом, отводя глаза в сторону, он сказал твердо и безапелляционно:
— Пошли на корабль!
— Почему?
— Сейчас ваших будут бить!
Сперва я не понял. Затем, услышав новые тона в бурлящем котле, начал протискиваться назад и двинулся за Капрановым.
«Сейчас ваших будут бить».
Нечто подобное уже было пережито в Гельсингфорсе после Октября, когда такую же реакцию вызвало массовое дезертирство офицеров и некоторые случаи их измены.
Медленно, чтобы никто не принял торопливость за страх, я поплелся на корабль. В расходящейся толпе моряков заметил артиллериста-старшину и нескольких матросов из команды «Кобчика». Сопровождают… Создавалось впечатление, что в отместку за предательство Моисеева, которого признали среди выловленных из воды, с нас, кажется, собираются «взыскать».
Вяло передвигая ноги, спустился в кают-компанию, не воспринимая восторженного лепета салажонка Васьки, еще находившегося под впечатлением ночного боя. Очевидно поняв мое состояние, Васька приволок большой чайник, обычно спасающий моряков от всех невзгод.
В какие психологические дебри может углубиться человек, который с 3 часов 45 минут утра, выполняя свой долг, находился в состоянии крайнего нервного и физического напряжения, а теперь сидел в неудобной позе и как бы с огромной скоростью протягивал в памяти киноленту, с мельчайшими подробностями восстанавливавшую перипетии необычной ночи?
Ни есть, ни спать не хотелось, не хотелось ни с кем разговаривать. Усилием воли погасив лихорадку в голове, стал более спокойно раскладывать по полочкам отдельные эпизоды и анализировать их, вплоть до момента опознания Моисеева и возможности невольно очутиться в составе той части ненавистного офицерства, о которой после Ледового похода никто не вспоминал, наивно считая автоматическое «очищение» флота завершенным… На этот раз никакая обида не затуманивала сознания. Да и как можно было обижаться, если помимо интервенции вражеских сил на всех морях успешного продвижения белоэстонского фронта от Нарвы в сторону Петрограда, взрывов мостов и складов 7-й армии и усиления блокады выходов в Финский залив кораблями британского флота в перечень событий нужно было еще приплюсовать:
— 13 мая — раскрытие ВЧК заговора «Союза защиты родины и свободы», организованного Б. Савинковым при посредничестве англичан, на 90 процентов состоявшего из офицеров;
— 14 мая — в день начала наступления белых войск генерала Родзянко предложение английского радио о сдаче Балтийского флота;
— 11 июня — «при загадочных обстоятельствах» взрыв морских мин, хранившихся на форту Павел в Кронштадте; вместе с курсантами погиб замечательно веселый парень Владимир Гедле, мой товарищ по выпуску;
— 13 июня — мятеж на форту Красная Горка, спровоцированный комендантом Неклюдовым в критический для фронта момент, переход на сторону врага вместе с тральщиком «Китобой» морского офицера Моисеева, командира дивизиона тральщиков;
— 18 июня — появление торпедного катера противника на Красногорском рейде; потоплен крейсер «Олег»;
— 14 июля — приход в Бьорке авиаматки «Виндиктив»[24];
— с 26 июля по 13 августа — налеты английских самолетов на нашу главную базу;
— 30 июля — атака торпедным катером тральщика «Невод» у Шепелевского маяка;
— 3 августа — одновременно с четырех сторон подожжен Кронштадт…
Самое нелепое — из-за отсутствия навыков политического анализа все эти факты казались разрозненными, не связанными между собой; считалось, что мы должны отражать атаки с моря, а борьба с предателями и диверсантами — дело ВЧК и нас не касается.
Если бы англичанам в эту ночь удался дерзкий налет, то наш действующий отряд кораблей перестал бы существовать и путь к Питеру с моря оказался бы открытым.
