– Значит, неплохо учится?
– Все пятерки и четверки.
– Это в нем порода наша – Степинская, – заметил Павел Игнатьевич. – Способности к математике, к вычислениям.
– Зато бывало у Галины (Толиной) неладно с русским, – заоткровенничала Янина Максимовна, – вот спрашиваю: «Галя, у тебя двоечка есть? За что?» «Я, – тихо говорит она, – буквы пропускаю, бабушка». Надо же! Буквы в словах пропускала! И у Толи, ее отца, ведь тоже самое было, помните? Он – не в ладах с правописанием.
– Так зачем же тогда она поступила в педагогический? – резонно спросила Люба. – Оттого, что легче Толе было ее сюда сунуть?
– Ну, как ты, Люба, говоришь такое! – Янина Максимовна обиделась за сына – поджала губы. И все неловко помолчали. А потом она опять распустила перья – умилительно восхитилась:
– Да, так быстро растут дети, внуки наши – незаметно, – восхитилась, очевидно, тем, что росли без ее участия. – Только они редко у нас показываются, чтобы поглядеть на них, какие они. Вашу дочь мы сегодня не застали.
А сама не помнила и о днях рождения, забывала поздравить.
– Конечно, незаметно, когда вы их не видите совсем, – сказал Антон напрямик, убежденно. – Он как бы продолжал начатый разговор об обмене, исключая сегодняшний их вариант с его минусами и плюсами: – Вам надо б было прежде мертвой хваткой держаться за детей, жить вместе согласием, как у добрых людей, – все полегче было б теперь, в старости, а вы все под всякими предлогами сторонились их. Не дай бог переломиться, извините…
– Да, да, Антон, понимаем мы теперь промашку. – Она поджимала губы. – Спасибо вам за откровенность…
– Но вы-то внутренне готовы сейчас к обмену?
– Знаете, мы хотели бы… быть ближе к детям своим… сыну…
– А ведь у Толи семья со своими потребностями – их надо учитывать.
– Там одна невестка чего стоит, – сказала Люба. – У нее зуд в руках: все перекроить, перешить, перекрасить; она – не мастерица, однако, – просто любит вещи портить. Как и жизнь. Себе и людям. Уже пятнадцать лет пишет диссертацию.
– Надо признать: диссертация, по-моему, делает из человека какое-то чудовище, сколько я ни наблюдал, – подтвердил Павел Игнатьевич. – Он, человек, все теряет. Весь облик свой. А тут еще женщина-камень…
– Попробуем ужиться мирно, – сказала Янина Максимовна. – Но беда: после отдельной квартиры все комнаты в любой квартире кажутся нам малы.
– То-то и оно, Янина Максимовна!
– Мы, надо признать, уже вконец испорченные люди отдельной жизнью от детей, – весело сообщил тут тесть. – Добровольной жизнью. У нас образовался уже свой жизненный режим – его никуда не денешь, со счетов не скинешь. Нас, пожалуй, не переделаешь уже.
– А переделывать – здоровья у нас, детей, не хватит, – подхватил зять. – Свои детки – не сахар. Нужно бесконечно заниматься ими. Так что живите-доживайте уже спокойно. И так скажите себе: ничего вы не хотите.
– Нет, все-таки, Антон. – Янина Максимовна состроила удивленное лицо.
– Ой, верно! – засмеялся опять тесть от услышанной правды. – Мы – уже дубы мореные; пора нам на свалку, а все на что-то претендуем – на какую-то роль. Животные, скажу, более людей самодисциплинированны. Человек ведь что провозгласил чуть ли не с пеленок: «Я хочу!» Знаем, что это губит его; знаем прекрасно, но все позволяем ему, как только он родился и закричал. – Как всегда, он говорил очень верные слова. На свой счет и счет других. – К несчастью, только возраст и здоровье у нас не спрашивают разрешения, как им быть. Не мы первые, не мы последние…
Все помолчали несколько.
За стеной где-то разливалась по радио или с проигрывателя музыка. Веселый певец голосисто пел о звездах любви.
– Люба, – удивленно произнесла манерная Янина Максимовна, – где это так слышно гремит? У соседей?
– Нет, – ответила дочь. – Даже не внизу, а через этаж внизу, как у соседей. Вот такая слышимость. Это – та квартира, где муж был в заграничной командировке, жена – учительница, а сыночек – очень неуправляемый подросток. Он проигрыватель крутит.
– С ума сойти!
– Пока не сходим, мамочка. И наша Даша, бывает, включает и танцует под пластинки, но старается потише. Надо: занимается хореографией, ритмической гимнастикой. Все понятно.
– Да это ж невозможно жить, если б, скажем, поменяться нам с вами, чтобы вместе жить…
– Что, опять у вас проекты несбыточные? – сказал неприязненно Антон.
– Постой, Антон, – перебила его Люба. – А вы не гремите? Только вы не замечаете. В нашем дворе пенсионеры и детскую горку сломали – такие милейшие старушки, старички: сиднем сидят целые дни на скамеечках у парадных, судачат обо всем и всех… Видите ли, им стало очень шумно от детей. А первоклашкам и нечем заняться зимой во дворе – больше негде погулять, а ведь нужно после духотищи в тесных классах… А сами-то вы разве не встаете и не бродите по ночам и не варите компоты, не едите, не почитываете Чехова, не раскладываете пасьянс, а днем разве не спите по восемь часов кряду? Вон тебе, папочка, и не дозвониться: то не моги звонить, тревожить, то к телефону не подходишь, то ругаешься в трубку телефонную матерно – ни за что… Вы же тоже не сахар… Одичали, что ли?
