– Для чего же, посудите, зазря травить себе душу и гадать? К сожалению, я точно знаю, что этого у меня не будет – до дачи руки не дойдут – без нее достаточно работы и забот. Уйма – всяких. Молодежь мою, – имел Антон в виду дочь, – не тянет, а я настаивать не могу. Это же как в любом человеческом занятии: всякое дело надо доводить профессионально до логического конца, надо делать честно, на совесть – перед самим собой. Иначе – кто же мы? Обыватели, мающиеся от безделья? Маниловцы? Мне на мой век хватит избранного мной. Переустраиваться мне ненадобно. И так уже шестой десяток лет разменял. А дел мне хватит и еще не шесть десятков лет по моим расчетам.
Павел Игнатьевич засмеялся от оптимизма зятя, сказал:
– Нам положено трудиться, но не дано завершать труды свои.
– Каждому – свое, – сухо сказал на это Антон.
– Да, догмы переиначиваются, временя меняются, и мы меняемся тоже; то, что мы отвергали с презрением, теперь принимаем почти полностью, не кривя физиономию…
О большой политике в политике в послевоенные годы пообкатанный непартиец Павел Степин не следил, не думая точно из-за лености своего ума и отказа знать все дурное. Тем более, что хотелось поскорее оклиматься от окружающей разрухи, от нехватки всего насущного.
Лишь как-то много позже Павел только сказал Яне:
– По чужу голову идти – свою нести. Знаешь, я считаю, что он, Сталин, все-таки предполагал, что немцы нападут на нас, но не видел возможного масштаба нападения… Звонок Сталина этому писателю в сороковом году свидетельствует о том самом…
– Не зли меня Павел своей защитой этого тирана, – возмутилась Янина. – Я имени его не хочу больше слышать. Столько народу извел. Ворюга, неуч с двухклассовым образованием.
– Я не защищаю. Павел оторопел, заспешил досказать свою мысль. – А пришел к выводу, что тоже видел угрозу войны, тогда как вся пишущая сейчас братия уверяет в его слепоте.
– Да что мог предвидеть жестокий самодовольный мужик, который, говорят, и в дни войны понукал всеми членами правительства, – возмущалась Янина.
– Дело в том, что Советский Союз не был готов к войне. Разбалансированным оказался. Отсюда все.
– Кончай, я прошу. Да не копайся ты в былом. Бездной сравнились с эпохой Римской империи.
– Значит, объективно: мы проигрывали вначале, не имели нужного заслона.
– Паша, мне не интересно это, пойми..
– Ну, заладила, как сорока ты, кончай, матушка!
Но Павел уже нашел ответ на жгучий и мучавший занимавший его вопрос, и на подобные темы перестал разговаривать с женой. Он лишь хотел самолично увериться в своей правоте-догадке, Янина его не поддержала, как и в других его предприятиях, которые он начинал уже без обсуждения с ней: они были зачастую бесполезны.
Павел Игнатьевич, видимо, с постоянной уже радостью непостоянства в мыслях своих перескочил на другое, и ладно, между тем как Антон хотел довысказать свое отношение к затронутой в беседе теме. Он видел все иначе, чем тесть и теща. И поделился одним свежим наблюдением:
– В прошлом месяце, октябре, я по случаю оказался на даче одного интересного человека ваших и больше лет, Бориса Петровича. Он геолог в прошлом. Представьте, издавна крепко пристрастился к разведению огородных растений. Да настолько ими увлечен и одержим в своей садоводческой работе, столько о них рассказывает и популяризует их в статьях, что поговоришь с ним, посмотришь на него – и, право, от одного этого уже здоровье прибавляется в тебе. Одинокий он, старик, без родственников и знакомых; сердце у него пошаливает, не дает ему стабилизироваться для нормальной садовой возни. Поедет или пойдет он куда-нибудь, вдруг прихватит его – в больнице попадает. Но отлежится чуть – и снова берется за любимое дело. Не щадит себя нисколько. Считает, что работает для людей.
– Ой, беда с людьми, – весело сказал тесть. – О чем только не болит у них голова! Особенно – у стариков… Покоя никому не дают…
