– Он разводит в своем небывалом, скажу (под Ленинградом) саду виноград, барбарис, облепиху, айву японскую, жимолость, иргу, боярышник. Усадьба большая, полузапущенная; больному-то трудно до нее добраться – надо ехать с Балтийского вокзала на электричке (уж не помню станции), потом идти километра два. Автобусы редко ходят. Мы ездили к нему в самый дождь. Он назначил нам сбор в вагоне электрички – подключились строитель-профессор – председатель одного садово-огородного товарищества, культурная дама – работница Ботанического сада, еще какой-то пожилой товарищ, тоже поклонник садовых культур, и я. И вот в ненастье, под пронизывающим ветром и дождем, пока шли к даче садовника (кто под зонтиком, а кто и без него), Борис Петрович рассказывал, как тяжело в свое время создавалось это товарищество на непригодном пустыре, сколько земли пришлось сюда навезти. Пришли мы, конечно, замерзшие. Но все сразу же захотели осмотреть сад. И, знаете, когда он водил экскурсию и показывал саженцы, остальные товарищи с трепетом, почтительно останавливались у растений или наклонялись над ними и умиленно говорили: «А этот милый питомец откуда? Прелесть какая»… Шляпу надо снять перед ними. Люди прошли войну, но не зачерствели, – увлеченные, прелестные в своей одержимости; они сами по себе приехали сюда поделиться опытом, общей радостью. Ягоды он не все собирает. У него, например, шесть кустов – разных сортов – облепихи; ее запросто не оборвешь – ягода мнется в руках, вытекает. И ее постоянно воруют злоумышленники – проникают в сад в его отсутствие. Так он договаривается с совхозом, чтобы облепиху забирали на корм курам: они ее очень клюют – она же богата витаминами…
На садовых деревцах он развесил всякие баночки – с отпугивающим насекомых составом: следит за тем, чтобы червь не заводился. За долгую садоводческую практику познал многие секреты своего труда. В этот осенний период на даче его царила заброшенность и выстылость; но иной жизни – вне ее, своей дачи, – он и не хочет знать, вернее, не видит для себя смысла. Вот как определилось все. Дело втянуло его насовсем. Оно требует всего тебя. А как начнешь прикидывать, что приобретешь, а что потеряешь – ничего путного уже не будет ни за что. Вы-то, Павел Игнатьевич, наверное, уже лет двадцать, сколько я помню вас, толкуете про дачку, а воз и ныне там…
– Да, вы правы, – согласился тесть, слывший разумным, трезвомыслящим человеком и казавшийся себе таким (но кому от этого легче?). – Всяк задним умом крепок.
Кому же легче? Ведь они – Степины – не принимали на себя никаких обязательств; если что и сделаешь сам, – все будет, известно, не по ним. Рассуждать легко…
VI
Мужчины в разговоре между собой еще не коснулись снова вопроса с квартирным обменом, в связи с которым тесть и приехал попутно, а к ним опять присоединились уже женщины: они что-то подозрительно скоро прервали свое уединение. Вошедшая первой в большую комнату Люба была вне себя, пылала лицом, но молчала; Янина же Максимовна, раздражительная, в зеленом шерстяном платье, шествовала за ней с покаянно-заискивающим видом, мяла свои ручки. Все это заметил Антон, повел на них глазами. И тесть будто тоже увидал. Только он все еще находился во власти вольных рассуждений, к каким был способен. Говорил для всех:
– Теперь ясно вижу: как же безвозвратна наша жизнь! Она в этом году дала мне напоминание одно прямо из родной деревни Горбыли. Вот Виктор, дальний родственник мой, оттуда прикатил – на учебу в Толин институт. Паренек до того, вероятно, похож на меня, такого, каким я был почти шестьдесят лет назад. Только мне тогда никто не помогал, никто меня не благоустраивал.
Антон живо спросил:
– Что, выходит, это уже третье поколение Степиных отрывается от земли? Едет в город пытать счастья?
– Да, хочет грызть науку. Все – во имя ей. Такая тяга к образованию.
«Ну, уподобится в худшем случае Павлу Игнатьевичу, его сыну Толе – и мне, подумалось вдруг Антону. – Есть ли чем нам гордиться? Думаю, немногим. Что, таков отсев необходимый? Нет, нам-то вследствие войны все же было тяжелей, чем кому бы то ни было. Без отцов-то. В порушенном хозяйстве. Для нас тогда не ставили подпорок родственных»…
– Точно он бычок – немногословный, – сказала, присев на стул, Люба. – Разок я видела его у вас.
– Ну! Двух слов не скажет, – засмеявшись, Янина Максимовна подсела к мужу на краешек дивана. – Когда они – он и мать – впервые приехали к нам, я спросила что-то у него, а его мать тут же мне тры-тры-тры, как из пулемета строчит; я опять спросила у него о чем-то – и опять тры-тры-тры – отвечает за него. Я ей говорю: «Подожди, дай ему слово сказать». «А что ему говорить? – отвечает она. – Все равно не скажет толком ничего».
– Где же он живет? – спросила Люба. – В общежитии?
– Комнату ему институт в Шувалове снял на двоих, – сказал Павел Игнатьевич.
– Толя хлопотал, – сообщила гордо Янина Максимовна. – И устраивал.
– Ну, и Виктор иногда навещает нас. По-родственному.
– Да?! – не поверила чему-то Люба.
– Стипендию большую получает – полста рублей, – похвасталась Янина Максимовна.
