Ругая себя, что не позвонил утром в справочное, что рухнула вся надежда на радость – уже вот-вот жить втроем с дочкой, мучаясь неизвестностью – что теперь с Настей, если даже у него защемило в груди, так каково же матери было, когда дочь перестала дышать, – он направился по аллее искать морг. Он вышел за ограду, пошел по тротуару, где люди шли, далекие, казалось от всего, что происходило за этими кирпичными стенами. Вошел с другой стороны – от железнодорожной насыпи – по накатанной черной от угля дороги – в полуподвал, сразу же пахнувший на него трупным запахом. Направо была дверь с надписью, звучавшей очень странно: «Прощальная» – тогда как здесь лежали уже умершие, а не умиравшие. За дверью ничего не слышно было, и он пошел по коридору дальше – опять никого. Двери направо и налево – никого и ничего не слышно, и он не стал толкаться в них, словно кто внутри говорил ему: «не надо пока, не надо; здесь ваших никого нет. Иди, пожалуйста, дальше».
Х
На повороте коридор разветвлялся и из какого-то узкого темного проема, как из преисподней, вдруг вылез, пригибаясь, тучный с тучным лицом человек, с большими красными руками и в запачканном белом халате, напоминавший чем-то мясника. Максим вежливо – испуганно (от внезапного его появления) справился у него:
– Скажите, сегодня привезли сюда девочку на вскрытие?
– Пожалуйста, налево и первая дверь направо, поднимитесь по лестнице на первый этаж, – удивительно вежливо ответил этот мясник.
– Вот сюда?
– Да, сюда.
Максим поднялся, вошел в коридор анатомички. Налево в коридоре сидела девушка в халате и по ее замешательству, как только он обратился к ней, он почувствовал, что это студентка, так как в это время вывалилась целая компания студенток в халатах, весело разговаривавших, и он вынужден был пойти дальше и повторить вопрос женщине, прибиравшей кабинет. Что девочка находится тут, она подтвердила. Для родных узнавать что-то – это не разрешается; но Вы побудьте – она спросит.
Выйдя затем из комнаты, что была напротив, она сказала, что вскрытие заканчивается.
Она говорила с какой-то виноватостью за смерть девочки:
– Минут через сорок будут результаты. А Вы кто ей будете? Родственник? Вот только не знаю, где Вам подождать…
– Да Вы не беспокойтесь, я выйду, – сказал Максим.
– Да, придите позже. Минут через сорок.
Антон поспешил сесть на трамвай – поехал к Красковым: предполагал, что Настя, которая должно быть, вне себя от смерти дочери, уже у них, тоже, наверное, сбившихся с ног. Вера Матвеевна, одетая, сидела на стуле в каком-то размышлении и вскинулась при его появлении:
– Вот хорошо, что приехали. Мы думали как раз о Вас.
– Вы все знаете? – спросил он.
– Да, нам Кирилл сказал.
– Когда?
– Утром сообщил. Он там в плавательный бассейн ходил и зашел узнать.
– А Настя так и не позвонила?
– Нет.
– А где же они?
– Не знаем. Я только что от них приехала. Их не застала, оставила записку строгую. А они, пока я ездила, приезжали к нам, сюда, и Сеня отчитал их и выгнал. Он их крепко отчитал.
Арсений Борисович нервно ходил по комнате:
–Да, представляете: ребенок умер! Мы думали, что дочь первым делом приедет к нам с горестью – мы столько возились с ними – и к нам ближе – тут пешком можно было бы дойти, если она и ночью уже ушла из больницы, как только ребенок умер. И вот только в полдень, после – звонок в дверь. Открываю ее: представляете – она с Вадимом. Говорю: «Ну, что? Достукались!» И он еще говорит в оправдание свое: «Это все природа!» «Природа, говорите? – поднялся я. – Нет, не природа. Идите теперь и хороните сами!»
– Наверное, Арсений Борисович, Вы неправы тут, – возразил Максим.
– Как неправ? Вера столько для нее сделала – и нате: мать для нее не мать. Подалась туда, к этому прохвосту, принесшему для нее столько несчастья.
– Любовь у них такая, – сказал Максим.
– Не любовь, а распущенность. Они оба – сплошные эгоисты; думают только о себе, права качают.
– Да Максим, – сказала и Вера Матвеевна, – я не думала, что она такая будет. Она все критиковала жизнь брата. Мол, я так жить не буду, однако вот как сорвалась. Она, правда, фаталистка; сказала: только хотела остаться с Вами – решила окончательно, как через два дня узнала, что забеременела.
– Ну, это не судьба, – сказал Максим. – Просто она, как выразилась, прощалась с ним.
– Да, каждый человек – кузнец своего счастья, а она мучается сама и мучает других из-за того, что кричит: «хочу, да и только!» Дело в том, чтобы теперь увезти немедленно ее оттуда.
– Да, и вещи могут напоминать ей о девочке.
– Вы, голубчик, поезжайте, разыщите ее; все теперь от Вас зависит. Ее надо вытащить – и тогда мы будем спокойны. Это отпразднуем в праздники октябрьские. А то жизнь опять затащит ее.
Ее родители, посудив, сошлись во мнении, что для того, чтобы все у дочери не повторилось дальше (а ручаться за то, что повторения не будет, никак не приходилось, принимая во внимание ее теперешнее поведение), необходимо было ее как-то вытащит с Охты, и вся надежда возлагалась только на Максима.
– Но Вы помогите мне, – попросил он.
– А в чем? Мы все, что могли, сделали, – был уверен отец.
