– Надя, я ведь потому и согласился взять ее обратно с девочкой, потому что не был бы счастлив, если бы узнал, что где-то мучается их двое.
– Ты не понял меня. – Покачала она головой.
– Может быть.
– Только, желая добра, не сделай зла, – сказала она.
Антон был сильно удивлен услышанным:
– Слушай, Максим, нечто похожее приключилось прошлым годом и у меня с Любой. Я поражен типичностью случаев.
– Но не скажи, друг мой. Есть разница в итоге. Твоя-то беглянка вернулась-таки к тебе. Вы сосуществуете рядом. А моя-то Настя – нет. Отстранилась от меня по-английски. Знать, гонор ее обуял. Или я, бестолочь, не преуспел тут в уговоре. Сдулся, как товар. Необразцовый. Вот… – ответил Максим.
XII
Клены стояли сказочно желто-оранжевые – до боли в глазах; по небу расходился не то туман, не то облачная пелена – что-то полупросветное; иногда пробрызгивал косой дождик: проблескивали его струйки под солнцем; в низинах темнели следы от ног, под ними хлюпала жидкая грязь.
Усиливался ветер – и Антону стало холодно писать этюд на открытом месте. Здесь, на Черной речке, за Зеленогорском.
А еще мешали – сбивали с рабочего настроя, ритма, –любопытствующие прохожие.
– Вот сынок, учись так рисовать, – сказал дошкольнику мужчина в железнодорожной шинели и фуражке. Он с ним и, видно, его жена остановились за спиной Антона.
– Что: это береза? – спросил мальчик.
– Вот иди сюда! Отсюда нужно смотреть, – подсказал мужчина.
Они постояли некоторое время, разговаривая.
Потом шел сюда человек в сером плаще и пел: он был навеселе. Завидев Антона у этюдника, замолчал. И, зайдя сзади, восхитился:
– Да, вижу! Здорово!
Прошли мимо две женщины – пожилые, в каких-то колпаках, в длинных, почти до пят, пальто. Заинтересованно подсказали:
– Вон с той стороны хорошо рисовать.
– Вон оттуда. Там вид изумительный.
– Спасибо! – ответил Антон. – Там ветер фугует. Просифонит насквозь. И тут достается. Всюду пейзаж прекрасный – писать его – не переписать.
Но двое мужчин и женщина проходили рядом, даже не взглянув на художника: были заняты серьезным разговором между собой.
– Итак, что же с нами происходит? Никак не умнеем…
– Увы, все обычное! Мы кусаемся, и нас порой кусают паразиты.
– Но ведь это ж оправдательный для нас, для нашей жизни приговор: делай все, что тебе не заблагорассудится, милый человек! Пожалуйста!
– Нет, каково ты философствуешь! Человек, как всякое животное, живет по тем же биологическим законам. Его психику не переделаешь и страсти не уймешь. Отсюда – все наши поступки…
– Ой, тут скользко! – вскрикнула дама. – Я чуть не упала!
– А что я говорил. И земля уж не терпит нас!
За березовой рощей, повыше, рисовалось школьное здание, где слышались звонки и гомонили ребята.
Антон переместился поближе и повыше сюда, и, поменяв картон на выдвижной панели, сразу начал новый масляный этюд уже этой местности. И школьники в перемены группками то издали, то подходя поближе к нему, стоявшему перед этюдником, останавливались на какие-то минуты, наблюдали за ним, за его работой, перешептывались или комментировали между собой виденное. По шоссе, что за рощей, слышно бежали автомашины. Набегал ветерок, пошумливал в вершинах деревьев. Кричали галки настойчиво.
И уже просыпались сверху крупинки снега или града.
В три часа пополудни Антон вернулся по той же тропке к шоссе. И прошел возле продуктового магазина. Здесь, на задворках, в тишке, – на груде сваленных дров и пустых ящиках, – расположились (на пути к электричке) троица крепких мужчин, одетых по-дорожному, как рыболовы, с вещмешками, и трапезничали. С разговором:
– Да, так она шуганула его. Крепко!
– И массаж, наверное, был у тебя от жены?
– Я знаешь… по дороге еще добавил! И мне попало тоже.
И вместе с тем сочувственно глянули на продрогшего Антона, шедшего с большим плоским вишневым этюдником, как на почти собрата своего по несчастью, но только не из их компании все-таки.
«А я точно такой же сумасшедший, как и эти рыболовы или охотники! – подумалось ему. – Продрог до костей. А прок какой? Могу ведь и тысячу этюдов написать – кому они нужны? И сколько выпало таких бесплодных дней? Нынче же хотел я по-особенному нечто написать, а получилось все опять по-старому… Ничего особенного… Всегда вот собираешься в поход, как на свадьбу, а только этот час пришел – и уж нет того настроения. Все не так! Даже мужики мне сочувствуют…
Главная, касающаяся меня, мысль, или, верней, вывод, та, или тот, что жить профессией художника нельзя. Нельзя у нас в стране. Надо иметь за душой что-то второстепенное из профессии, чтобы существовать материально, а жить духовно – только искусством. Тогда искусство будет много чище. Да, и жить одним своим искусством в наше время грешно. Роскошь… Но хватит ли для этого сил?
И об этом я думал подобным образом – когда? – Еще при Сталине. До своей демобилизации».
К остановке подрулил автобус № 417. Антон, влезая в салон, спросил у кондуктора – молодайки:
– До школы идет?
Она подтвердила то приветливо.
Залезал в автобус и тепло одетый и грузный – в зипуне и в резиновых сапогах – рыболов со своим громоздким снаряжением.
